Спи.

Уилл мнется перед пустым холстом и незаметно вздрагивает, когда Ганнибал наклоняется к нему и, не смея прикоснуться, произносит чуть слышно: - Что Вы хотите рассказать мне, Уилл? - и от его четкого голоса, раскаленной печатью пробирающегося под кожу, по хрупким позвонкам спины ползут липкие, колючие мурашки. Уилл хочет рассказать ему многое, но язык предательски присыхает к нёбу. Он медленно закрывает глаза, гася внешний мир, и видит бурлящую чистой бирюзой реку - шумный поток жадно омывает его ноги, и блестят под ледяной водой носки непромокаемых сапог и толстые блинчики шлифованных камушков на самом рассыпчатом дне. Уилл с тревогой оглядывается по сторонам, теплая шапочка потешно сползает на брови, он угрюмо хмурится: здесь явно чего-то не хватает. Не хватает... - Уилл, очнитесь, - тихо произносит Ганнибал, и его слова прошивают Уилла насквозь. Он поднимает катастрофически тяжелые веки, глядит в полном онемении на пустой холст, на собственную руку с усердно заостренным карандашом, смятенно остановившуюся в миллиметре от полотна, и молчит, молчит, молчит. Молчит о блестящем свете на мраморной поверхности подвижной реки, молчит о ясном горном воздухе, о пламенной изворотливой форели, о благодарно улыбающейся Эбигейл и еще много о чем. Осторожно размыкает слипшиеся губы, размыкает по каждой трещинке, по неглубокому шрамику, и безмолвно выдыхает в кипучую тишину все, что не хотел говорить. Ганнибалу достаточно и этого. - Расскажите мне, Уилл, - он на пару мгновений замирает за его спиной, а затем отходит и устраивается в кресле так удобно и недвижимо, что Уилл понимает: он застрял здесь надолго. - Расскажите о том, о чем не хотите рассказывать. И он повинуется, потому что Ганнибалу невозможно не повиноваться. Руки Уилла жутко трясутся, словно он проглотил добрый десяток будильников, стрелки которых обреченно заели на вечных семи утра. Он моргает, и в сжатой вспышке темноты видит Эбигейл; он пялится на холст с искренним изумлением и не понимает, какого черта вообще тут делает. А потом, наконец, начинает рисовать. - Спокойнее, Уилл, - он ежится, ежится страшно, словно в комнате температура разом падает до минусовой и, секундой позже, подлетает на прежнюю отметку термометра. - Это часть терапии. Если не считать, что этой провакацией Ганнибал выворачивает его наизнанку, одним горьким взглядом кофейно-солнечных глаз простреливая черепную коробку насмерть. Это даже хуже, чем когда он выстрелил в Хоббса... Сколько раз? Десять? Двадцать? Сотню? Сколько свинца он с животным удовольствием, наполняющим каждую клеточку тела невообразимым экстазом, всадил в его тело тогда? - Это река, - начинает Уилл. Кисти его напряженных рук по привычке мелькают в воздухе. Одной он неумело проводит неуверенные линии графита, другой - старательно жестикулирует. Так ему легче. - Горная цепь. В нескольких шагах от берега - лес... - Кто стоит в этой реке? - ему кажется, что если Ганнибал сейчас же не отведет взгляд от его спины, то рубашка, плотно приникшая к потной спине, попросту задымится где-то между лопаток. Уилл отвечает не сразу. Он и сам не до конца понимает, кто эти трое. - Эбигейл, - нелегко выдавливает он, указывая кончиком карандаша на забавную фигурку, согнувшуюся над своим дробящимся бледными бликами отражением, и скользит затупившимся грифелем дальше. - Я - пытаюсь распутать леску. А это... Он запинается и вдруг прекращает дышать. - Кто это, Уилл? - немного надавливает на него Ганнибал. - Вы, доктор Лектер. И доктор Лектер с трудом прячет беззлобную улыбку - широкую, надежную улыбку, как тогда, при первой их встрече. "- Избегаете зрительного контакта? Уилл несет какую-то беспросветную чушь про нездоровый цвет белков, про лопнувшие капилляры..." На холсте темнеет беспорядочное витье линий, не несущих в себе ничего, кроме дивной систематизации чужой души. Ганнибалу даже не жаль испорченного материала; он еще научит Уилла рисовать. Научит искусно играть на клавесине, безошибочно разбираться в национальных кухнях, по запаху отличать проходную паршивую кислятину от настоящего вина и многому, многому другому, но это будет потом. - Что я делаю? - Вы наблюдаете за мной, - отвечает Уилл и, делая паузу, добавляет так, что сам едва слышит: - И держите Эбигейл за руку. Уилл бережно перебирает работы Ганнибала, боясь смазать совершенные наброски огрубевшими подушечками пальцев. Он мало что узнает на них - всюду величественные храмы, сады, обнаженные статуи, море морское библейских сюжетов... Ганнибал говорит, что все это - Флоренция, и Уилл ее обязательно увидит. Что он покажет ему Флоренцию. - Уилл? - Ганнибал ненавязчиво окликает его, а Грэм лишь задумчиво наклоняет голову, не отвлекаясь от изучения на редкость подробного изображения колонн какого-то отдаленно знакомого собора. Наверное, он видел его в какой-нибудь старой книжице, или в фотоальбоме, или по утренним новостям... - Останетесь на ужин? - Нет, - Уилл глубоко вздыхает, расправляя ссутуленные плечи, и где-то на краешке сознания Лектеру мерещатся расправляемые крылья, вырывающиеся по обеим сторонам позвоночника. Здесь пахнет книжной пылью, лакричным чаем и живым темным деревом. А еще - каким-то поразительным запахом, свойственным одному Ганнибалу. И так чертовски не хочется уходить. - Точно? - Ганнибал поднимает брови и ждет, заранее зная, что Уилл не согласится. - Точно, - отзывается тот по заранее продуманному ими сценарию, о котором никто ничего не знает. И, уходя, находит в кармане промозглой куртки сложенный вдвое листок. Развернуть его Уилл решается только на дороге к Вулф Трап и лишь чудом не съезжает в ближайшие кусты, в последний момент успевая ударить по тормозам так, что надсадный визг шин по мокрому асфальту еще долго стоит у него в черепе. С желтоватой бумаги, прорезанной нечеткой линией сгиба, на него с упреком смотрит собственная копия: сосредоточенный и увлеченный Уилл Грэм, чуть поджавший обветренные губы и собравший густые брови к переносице, выглядит более, чем комично. Особенно в этой шерстяной шапочке, без которой он может застудить уши. За окнами натопленной спальни холодеет тусклая синь; Уилл сидит на полу, в окружении сонных собак и измятых подушек, через силу пьет крепкий сладкий кофе и уже полчаса спрашивает себя, зачем проснулся в такую рань. Выходной - к черту, нервы - туда же... И дверной звонок, пожалуй, тоже составит им неплохую компанию где-нибудь в Аду. Уилл решает, что если это Джек, то одеваться ему, в принципе, не к чему, а вот если это Алана, то стоит хотя бы ради приличия набросить на себя плед. Одно оставалось неизменным в любом случае: он определенно открутит уши любому гостю, которому пришло в голову навестить его в шесть гребаных утра, и плевать, что он уже давно не спит и мучается от скуки до ломоты в зубах... Любому гостю, кроме Ганнибала, который смотрит на него, застыв в дверном проеме и выдыхая в сияющий белыми хлопьями снега мороз хрустальные облачка пара. Одно его появление здесь кажется Уиллу дурной и абсолютно несмешной шуткой, но он все-таки отступает назад, скрипя босыми ступнями по теплым половицам, и без слов приглашает непрошеного гостя войти. - Я не помешаю, Уилл? - уточняет Ганнибал, и от того, как он произносит его имя, у Грэма что-то внутри болезненно екает и тает в сладкой истоме. - Нет, - он хотел ответить что-нибудь ядовитое или остроумное, но не смог придумать, что именно. - Заварить кофе? - Если несложно. Слишком официальный тон для людей, у которых есть суррогатная дочь и неприлично много для такого непродолжительного отрезка совместно проведенного времени общих воспоминаний, но Уиллу так проще. А Ганнибал готов подстраиваться под его "хочу" ровно до того момента, когда это станет унизительным, а не благодушным. - Вам с сахаром? - вообще-то, лучше бы Уилл все-таки оделся, но уже немного поздно думать о таких мелочах. Клетчатый плед почти сползает с плеч, но остается на месте - легонько кусает оголенные участки кожи. - Без, - Ганнибал отстраненно глядит на Уилла, на тусклую мглу за большим окном и опять на Уилла. - Благодарю. Любопытно высунув влажную пуговку носа из-за угла, за ними наблюдает лохматая голова Уинстона; Уилл, замечая проснувшегося друга, позволяет себе подобие ласковой усмешки и хлопает по колену, преувеличенно громко подзывая пса по имени, но его голос сейчас не более, чем эхо белого шума. Уинстон, казалось, сначала и правда неуклюже трусит к нему, но в последние мгновения передумывает и садится возле Ганнибала. - Как его зовут? - интересуется Лектер, совсем не меняясь в лице. Пес преданно кладет на его колено тяжелые лапы и приветливо машет хвостом, лениво разевая песочную морду в широком зевке. - Ты нравишься Уинстону, - беззвучно смеется Уилл. И Ганнибал не понимает, что именно вызвало такую перемену в его настроении, никогда не превышающем рисочку "паршивее некуда". Кофе оказывается в меру горячим и невыносимо насыщенным, но сейчас именно такой и нужен для того, чтобы согреться. Насилу вливая в себя жидкое тепло, Ганнибал не произносит ни слова. Ждет, когда Уилл, наконец, спросит его... Спросит хоть о чем-нибудь, в конце концов. Но Уилл тоже молчит. Сидит напроив него - гораздо ближе, чем обычно это бывает в кабинете, - и смотрит Ганнибалу в шею, в ворот, в сплетенные под подбородком пальцы, на неровно двигающийся кадык, да куда угодно... Но не в лицо. И плед на его плечах висит на последних колючих миллиметрах - вот-вот сорвется. Ганнибал хочет сказать, что тому было бы неплохо надеть на себя что-нибудь плотнее спальной футболки и заношенных семейников, но вместо этого находит своими глазами зелень глубоких глаз Уилла; глаза тихие, темные, сияющие зимой. - Что Вы хотели сказать этим подарком? - этот вопрос - банальная формальность, поддерживающая бессмысленную игру "психиатр-пациент", но Уиллу это даже в какой-то степени нравится. - Это был риторический вопрос? - в тон ему произносит Ганнибал. И он, как всегда, прав. Только на следующий день Уилл, проверяя телефон, натыкается на пропущенный от Ганнибала. Он не помнит, когда успел дать ему свой номер, да и давал ли вообще, а тогда во всем определенно виноват Кроуфорд, но, тем не менее, не смотрит на время входящего вызова, который так и не принял. "5:30" - горят черные циферки. Почти приговором. - Что вы чувствуете... - он совсем не слушает болтовню Чилтона. Вот ни капли. Дайте мне сюда револьвер я прострелю ему голову ко всем чертям Ганнибал точно оценит И Уилл даже не знает, с каким выражением на самом деле была бы произнесена эта фраза: злорадным, презрительным или шутливым. - О чем Вы спрашивали? - О том, что... Ему необходим револьвер, серьезно. Он больше и часа не протянет в компании этого зануды... И все-таки час проходит, а Уилл прекрасно держится, но последняя фраза, брошенная в тишину небрежно и скупо, выдает его состояние целиком: - Я хочу поговорить с доктором Лектером. Чилтон противится, раздраженно дергает левой щекой и с пламенной речью пытается отговорить своего новоиспеченного пациента, но тот непреклонен. В нем кипит неистовая, дикая злость, но приходится искать в записной книжке коряво нацарапанный нервозной рукой номер и звонить - сначала Кроуфорду, чтобы тот обо всем знал, а потом уже Ганнибалу. Уилл этого не слышит; смирно сидит, ощущая сквозь грубую ткань холодное железо, и пустыми глазами смотрит сквозь толстые прутья в стену, в подлокотник стоящего напротив его клетки стула. На этом стуле пару минут назад сидел Чилтон; через полчаса на нем сидит доктор Лектер. "- Ганнибал все еще любит меня? Алана теряется, не зная, что ответить. Он все еще затачивает карандаши скальпелем Он учит тебя жить по-новому, да Но это меня он рисует спящим, с локтем под подушкой, ты же сама это видела, так ведь, Алана Так ведь? - Да, - отвечает она тихо, сжимаясь всем своим существом в одного перепуганного, затравленного стаей свирепых хищников зверька. - И ему очень сложно, Уилл. Очень сложно понимать, что ты сходишь с ума, что ты запутался, что ты считаешь его Потрошителем..." Это помещение прослушивается, но не просматривается. Так говорил Чилтон? - Здравствуйте, Уилл. Ответ четок, отработан до противного автоматизма: - Здравствуйте, доктор Лектер. Уилл поднимается на негнущиеся ноги и просит его пододвинуться ближе, забыв о черте. Просит взглядом, резким и нездоровым, как укол стоматолога в десну, и Ганнибал охотно приближается. Без стула. Встает и идет к нему неотвратимой, неизбежной опасностью, и не доходит шаг. С десяток решающих сантиметров. - Как Вы себя чувствуете? - Отвратительно, если говорить правду. Но могу ли я говорить правду Вам? Могу ли я доверять Вам? Уиллу не понадобится много времени, чтобы задушить его. Достаточно быстро податься вперед, крепко вцепиться в горло, на котором так заманчиво набухла синяя жилка, так призывно пульсирует сонная артерия... Он просовывает руки через решетку и не знает, можно ли ему прикоснуться к Ганнибалу, или нет. Подобная вольность всегда была непозволительна. - Вы можете доверять мне, - длинные пальцы Ганнибала скользят по витому рельефу прутьев все выше, ладонь его отрывается от мертвого железа и замирает в миллиметрах от щеки Уилла, от его мягкой, теплой кожи. - Если хотите. Я Ваш друг, и всегда им останусь... Уилл смотрит на него исподлобья. Еще немного, и он не выдержит - закричит, как последняя шваль, промерзшая на обочине пустого ночного шоссе до самого мозжечка, и уже никогда не заткнется. Прикоснитесь ко мне, прикоснитесь, я хочу этого, правда хочу Наплюйте на обещания На него накатывает волна истерики: бешено раздуваются ноздри, поджимаются дрожащие губы, ресницы дробно мигают, а нутро разбито дребезжит, как уроненная на донышко хрустального чайника монетка. Ганнибал что-то говорит ему; он не слушает. Вы же видите, что я хочу этого Я знаю, вы чувствуете Доктор Лектер, прошу Вас, пожалуйста Пожалуйста. - Уходите, Доктор Лектер, - его голос вибрирует, становится ниже, хрипнет, как после хорошей выпивки. - Уходите. Я... Не могу видеть Вас. Ганнибал молчит и смотрит. Никогда он не думал, что ему будет так сложно молчать и смотреть на кого-то такого, как Уилл. Такого нелепого, податливого, наивного - как оплавленная свечка... И когда Ганнибал растопит воск окончательно, то начнет лепить нечто новое, пластичное, совершенное. По образу и подобию своему. - До свидания, Уилл. Уилл не хочет, чтобы он уходил, и судорожно хватается за воздух, отчаянно бьется грудью о железную клеть, пытаясь вырваться из собственного тела, как из жирного, мясного мешка... Уилл абсолютно спокоен. Хотя бы внешне. Ганнибал, убивая судью, делал ему подарок, который Уилл никогда не сможет ни вернуть, ни искупить. Это не было одолжение; он просто показал ему, что любит. Ни больше, ни меньше. Весы в разбухшей руке трупа, целенаправленно распиленный череп - идеальная композиция, где сравниваются мышление и чувства, сероватая жидкость мозга и камеры бережно выдранного из-под ребер сердца. Жилистого, пульсирующего, циркулирующего кровь. Ганнибал всегда считал, что значимость этого органа слишком преувеличена... Он работал на Уилла; он работал на публику. Судья в черной мантии был его великолепной картиной, его добродушным даром, его поздравительной открыткой, где разве что хирургическим лезвием не было выведенно "с любовью, Лектер". Уилл увидит, Уилл поймет и оценит. Это одна из лучших его работ за последнее время, которую он посвятил ему, и Уилл просто не может этого не понять. Наверное, тот даже будет благодарен... Где-то глубоко-глубоко внутри, куда не доберется ни один лучик разума, но все-таки благодарен. - Вам дали шанс, - отмечает Ганнибал. - Теперь все встанет на свои места. Уилл гремит цепями, недовольно выкручивает запертые в наручники запястья. Они сидят в этой треклятой прозрачной камере, как прожорливые тараканы в пластмассовом контейнере, и Чилтона это, наверное, неплохо веселит. За ними смотрят, за ними бесстыдно следят безголовые санитары, готовые в любой момент прийти Лектеру на помощь... Готовые прийти на помощь, но не понять такой дорогой жест, как поглаживание чужой ладони - ладони бывшего детектива, сошедшего с ума. Ладони безумца, ладони убийцы. И поэтому Ганнибал сдерживается и не поднимает руки. - Когда Вы выйдете отсюда, Уилл... - Когда? - Уилл почти фыркает от смеха, напрочь лишенного радости. - Вы в этом уверены? - Это лишь вопрос времени, - серьезно откликается Лектер. - Когда все это закончится, я нарисую Вас, Уилл. Нарисую спящим или... - Спятившим? - Как Вам угодно. Когда он выйдет, он первым делом примет горячую ванну и по-человечески помоется. С барашками пены, душистыми пузырьками и какими-нибудь вкусными маслами, чтобы все, как положено. Выбор он предоставит Ганнибалу, ведь у того чудесный вкус и превосходно развитое чутье... Жаль, что и у Уилла оно развито достаточно для того, чтобы понять, кто такой Ганнибал, но не достаточно для того, чтобы это признать и смириться. Трещинки на его губах расползаются и становятся глубже с каждым прожитым здесь днем. Ему больше не грезится рыбалка, он не видит массивного черного лося и ветви его мощных рогов на каменистом берегу: он видит Лектера, Лектера и только Лектера. Он повсюду, он у него под ногтями, он зашифрован в его сетчатке, он поселился в коре его головного мозга и даже в легких. Вдох-выдох... Запах хрупкого шалфея, пряных специй, аромат прохрустывающего ветками молодых елей костра. Так пахнет дом Ганнибала. Так пахнет их дом. - Убей Ганнибала Лектера, - приказывает он, зная, что его не ослушаются. Того, на чьих плечах висит столько преступлений, не посмеют ослушаться. На самом деле он бы и сам с огромным удовольствием задушил Ганнибала собственными руками, но пока что подобной возможности без угрозы здоровью и свободе не представлялось. Сейчас он прибегает к тем крайним мерам, которые все откладывал и откладывал на потом... Спасибо Фредди Лаунс и ее длинному носу, болтливому языку и проволочной копне волос, которая скоро станет совсем красной. Кроваво-красной. Огненной, искрящейся... А потом истлеет. Он выйдет отсюда. Оставит здесь свое прежнее "я", оставит забавного человечка в вечно съезжающей на глаза шерстяной шапочке. Переродится, выползет из бренного тела, как бабочка вырывается из кокона. Этого хотел Ганнибал? Посмотри теперь на меня Кто я Кем я стал благодаря тебе, в кого превратился Ты добился, чего хотел? - Хорошо. Сейчас Уилл должен напутствовать его чем-то вроде "будь осторожен" или "для начала пойми, кто он есть на самом деле", но не делает этого, потому что подобные слова предназначены не для безрассудного санитара, готового ему в услугу разве что хвостиком не махать, а исключительно для Лектера или, может, иногда, в особо хорошем расположении духа - для Джека Кроуфорда. Где-то в душе Уилл хочет, чтобы из его идеи ничего не вышло, чтобы непобедимый Ганнибал справился и с этой досадной проблемой, прихлопнув поклонника деяний Уилла (его ли?), как чрезмерно назойливую муху, но боится признаться в этой мысли даже самому себе, потому что он ведь слишком хороший, слишком правильный, слишком за Свет и слишком против Тьмы, чтобы думать сначала о себе, а потом уже о людях. Когда к нему приходит Джек и кое-как обрисовывает произошедшее накануне, то Уилл почти задыхается от облегчения и счастья, узнавая, что Ганнибал жив. Боже мой, он жив Он действительно жив Его изранили, подвесили на пеньковую петлю и приковали руки к железному штырю, заставив балансировать на каком-то жалком деревянном ведерке... Но он все равно жив. И это прекрасно. Вот, что по-настоящему прекрасно, и Уилл понимает это слишком поздно, чтобы быть прощенным, чтобы что-то еще исправить. - Он ничего не передавал мне? - спрашивает он у Кроуфорда и с некоторым раздражением замечает, что тот стоит на приличном расстоянии, удерживая дистанцию и безоговорочно слушаясь Чилтона. Не переступает треклятую черту. Ни на один гребаный шажок. Джек качает головой. Уилл советует ему проверить карманы, сумку - да что угодно, пусть даже внутренние стенки желудка, - пусть он просто найдет то, что Ганнибал хотел ему передать. Обязан был передать. Не устоял бы перед таким колоссальным соблазном. - У меня ничего для тебя нет, Уилл, - глухо говорит Джек, но Грэм знает, что что-то у него все-таки есть, что он просто не понял Ганнибала до конца, не заметил его посыла. Начальник отдела ФБР уходит, храня тоску в остекляневших глазах и неохотно бьющемся сердце, и в последние мгновения Уилл видит то, что хотел увидеть: обрывок бумаги вылетает из-под полы пиджака и падает на пол всего в нескольких сантиметрах от толстой решетки. Грэм, не долго думая, ложится на грязный пол и тянется за листиком, с трудом превозмогая брезгливость, но зная, что так надо, так задумано, что ради этого можно и потерпеть. Перед ним - тот самый день, когда он впервые встретил Ганнибала. В душном помещении, растрепанный после лекции и чуточку смущенный, без малейшего намека на великолепного эмпата в движениях, тоне, манере поведения.... Неужели он тогда выглядел так волнующе? Неужели улыбался так искренне? Или это улыбка вовсе не его, а Ганнибала? Уилл успевает отправить бесценный рисунок запазуху за несколько секунд до того, как на лестнице слышатся тяжелые шаги санитаров, совсем не похожие на мягкую, до рези в груди знакомую поступь доктора Лектера. - Вот так, - Ганнибал, наконец-то, не избегает его, а он не избегает Ганнибала, и обманчиво кажется, что все налаживается. Почему обманчиво? Да потому, что после того, как Уилла признали невиновным, он научился безошибочно отличать вкус человечины от жесткой говядины или жирной свинины, а Лектеру только это и надо. - Вот так, Уилл... Он заботливо дотрагивается до его рук, измазанных в густой, несмываемой крови, и обнимает их своими ладонями; подносит к губам, неспешно и тихо целует опухшие суставы, налившиеся свинцом костяшки восхитительно недрогнувших пальцев. - Тебе было сложно, - Ганнибал шумно вдыхает. - Но я знал, что могу на тебя положиться. Уилл хочет сардонически расхохотаться прямо ему в лицо и объяснить, что сам до конца не знал, как поступит, когда тот кинулся на Кроуфорда, но, как ему кажется, сдерживается. - Уилл, посмотри на меня, - тихо говорит Ганнибал, поднимая залитые живым мраком глаза, и крепче стискивает его руки, сцепляя на мокрой коже длинные, непоколебимые пальцы. - Смотри мне в глаза, Уилл. И он смотрит. В глубокие, сверкающие янтарем глаза, и теряется, теряется, теряется окончательно и бесповоротно. - Поужинаешь со мной? - Не сегодня, Ганнибал, - Уилл едва заставляет себя встать и падает обратно в кресло. - Когда угодно, что угодно, но не сейчас. Лектер отворачивается и мысленно ставит еще несколько галочек в списке того, что ему дозволено, когда речь заходит об Уилле. Этот список достаточно длинный, скучный, имеет кучу бесполезных подробностей и никем не подписан, но заполнен почти до последних строчек, и Лектера это невозможно радует. Уилл мягко приземляется затылком на грудь Ганнибала и мучительно цепенеет в нечеловеческом изнеможении. Чуткие горячие пальцы вплетаются в его темные кудри, слабо, но ласково массируют забитую всяким дерьмом голову; Уилл поэтапно расслабляется и почти падает в забытье, но удерживается где-то на поверхности, словно на застывшей глади гигансткого ночного озера, сияющего мозаикой крохотных фосфоресцирующих медузок, и ему так хорошо, как не было последние несколько лет. - Спи, Уилл. Он, бестелесный, парит в невесомости. Только теплые руки и переполненная жаром грудь, мерно вздымающаяся и опадающая все медленнее и медленнее, привкус крови на уголке оцарапанного рта. Нет никакого асфальта, нет истошного воя полицейских сирен. Нет вообще ничего, кроме Ганнибала - надежного, сильного, никогда не совершающего ошибок. - Закрой глаза, Уилл, - спокойным голосом шепчет Лектер, но Уилл слышит, как он захлебывается кровью, и содрогается всем своим существом. - Представь реку. Забудь, где ты, где я... Когда-то он просил его не забывать и не теряться, а теперь сам прячет, путает в бесчестных сетях. - Закрой глаза вместе со мной, - роняет Уилл и лихорадочно цепляется за его пропитавшийся кровью пиджак. - Давай. Все хорошо. - Все хорошо... - соглашается Ганнибал и, пытаясь унять конвульсивный озноб, тянется обнять его, одной рукой прижимая ближе к себе, а другую подкладывая под помутившуюся голову. - Спокойной ночи, Уилл. Уилл касается сухими губами его щеки, едва достает до губ - этот несуществующий момент короче мгновения, он не длится и миллиардной доли секунды, но переворачивает их мир с ног на голову. Переворачивает слишком поздно. Ганнибал не отпускает его, хотя, кажется, уже не дышит. Уилл засыпает под чужие крики и глухой топот ног; под неподвижными веками еще долго мерцают огоньки полицейских машин.