Черная метка

Бледная кожа. Ужасно бледная. Разве так выглядят люди? Разве у кого-то из них, тех, кто обитает снаружи, есть такие синие вены, яркими сеточками расползающиеся по рукам, шее и груди? Нет. У них есть свет, который скрывает все это. Она не видела света десять лет. Слепота приходила к ней дважды за этот долгий, ужасающе долгий срок. Первый раз - в темной тюрьме, сырой, пропитавшейся насквозь вонью чужих испражнений, пота и страха задолго до нее. Чудовище утащило ее туда волоком, надев черный мешок на голову и оставив в кромешной темноте. Она поняла, что ослепла, когда открылась дверь наружу и воспаленные, гноящиеся глазные яблоки встретили вовсе не яркий прямоугольник искусственного света под потолком, а одну только тьму. Она была рада тьме и ненавидела ее. Потому что в абсолютном мраке он был над ней в абсолютной власти. И все ее тело помнило последствие той первой слепоты. Шрамы… шрамы никогда не забывают. Чудовище вернуло ей зрение. Снова смотреть на него, снова наблюдать в почти кромешном мраке блеск его алчных, звериных глаз… видеть бледные тени его рук, его ног, отблески его ножей и своей крови… она хотела сойти с ума, но только ослепла снова. Прямо на старом хирургическом столе, ставшем ей постелью. И казалось, на этот раз - навсегда. Но пока она сидела взаперти, чудовище, прикрывшееся маской офтальмолога в Доусонской больнице, получило патент на свою чудесную операцию. Эксперимент удался, и никто не узнал о подопытных. Медицина шагнула далеко вперед в вопросе возвращения зрения, и истлевшие кости жертв никого не интересовали. Все решили, что чудовище спасает миллионы слепцов своими диссекциями и имплантатами… но когда пришел момент оно жаждало лишь одного – чтоб она смотрела на него. Как прежде. Со страхом и отвращением. Когда-то чудовище не было таким. Она умоляла его вспомнить об этом - но за годы извращенных пыток и одержимости своей целью - оно утратило саму цель. Ему просто нравилось причинять людям боль. Глаза потеряли свою ценность, и осталось только тело - кукольное, беспомощное в руках умелого хирурга. Ему нравилось ковырять пинцетом в свежем разрезе на ее бедре, нравилось слушать визг, когда ломаются кости под давлением мертвой хватки, нравилось смотреть, как она давится слюной, дерьмом, спермой и кровью… и нравилось повторять. Снова и снова. Он говорил ей, что она оказалась особенной, что он сразу почувствовал это, как лесной хищник чует свою жертву. Он говорил, что она предназначена для него, создана для того, чтоб принадлежать, биться в его руках, умолять его, продолжать или остановиться. А он... он лишь давал ей то, что ей так необходимо, так говорило чудовище. Из всех его жертв она оказалась самой живучей. Разве это не было подтверждением его слов? Он верил себе. Она верила в спасение Господне. Тогда еще было место для веры. Она верила, что если Ад объял ее, значит где-то существовал и Рай. Но если он и был, то стены его, святые ангелы и сам Создатель сущего остались глухи. Никто не услышал ее криков. Ни один лживый Бог, из тех, что печатают на иконах, постерах и сувенирах. Никто не пришел ей на помощь, и веры не осталось. Бог умер, а Сатана остался. Он был реален, возможно, только он и был реален всегда. Она никогда не хотела умирать. Где-то в глубине души, она отчаянно желала сойти с ума, свихнуться, стать бесполезной для него, но остаться живой… назло этой твари, каждую ночь подбирающей для нее новую пытку. Она не надеялась выбраться, но что-то внутри не давало ей сломаться. Ночь была ее кошмаром, когда каждый шорох и проблеск являлись отголосками и предвестниками раздирающей агонии. А день был полон памятью и уверенностью в том, что ради этой памяти стоит жить. Родители, друзья, школа, родной маленький Мейо… звездное небо, заливистое пение красных кардиналов, пушистый белый снег… свет. Она не видела света десять лет. Все стены подвала были исчерканы датами. Кое-где застряли ногти. Но за десять лет она уже не чувствовала боли… боль перестала пугать, как и ее тело, все в шрамах, которые служили самыми лучшими календарными метками. Отсчитывая их, можно было надеяться на то, что когда-нибудь, поздно вечером чудовище не вернется в дом,не повернет в замке этот гребанный ржавый ключ, и не спустится по лестнице легким прогулочным шагом, напевая что-то из кантри себе под нос. Оно всегда возвращалось. Но она всегда ждала… и в своем ожидании научилась быть беспристрастной, холодной, молчаливой. Он ломал ей кости, но она молчала. И взгляд ее перестал выражать что либо, осматривая, как в очередной раз плетью висит вдоль туловища искалеченная рука или расцветает на внутренней стороне бедра черная гематома от укуса. Чудовище бесилось. Он ненавидел ее молчание и бил, пока само ее тело не начинало рыдать и скулить о пощаде. Но со временем, она выжила из этого куска мяса все, что роднило ее с человеком. И когда он перестал видеть в ее искусственных, "восковых" глаз страх и отвращение… он по-настоящему испугался. Чудовище ужаснулось, обнаружив в темном подвале вместо запуганной лолиты такую же тварь, бессердечную, холодную, исковерканную… Он тащил ее за волосы по ступенькам вверх, оббивая сухим телом все острые углы крутой лестницы. Истертый синенький коврик в мелкую звездочку на пороге кухни, наверное, навсегда запечатлел на себе темные, бурые борозды – следы от ее крови. Столовый нож, тесак, которым он разрезал индейку для друзей на день Благодарения, также навсегда остался окровавленным и лишился ручки, застряв так глубоко в грудной клетке, что вытащить его вместе с лезвием было уже не возможно. Она никогда не хотела умирать. По дороге к своей смерти, безвольная, как кукла, она висела, слушая как скрипит кожа ее скальпа, и струной гудят волосы… а потом схватилась за табуретку руками с удивительной силой. Вряд ли дело было в той неаппетитной жиже, которой он кормил ее раз в неделю. Скорее в том, что она все-таки… сошла с ума. С безумцами так бывает. Припадок дает физическое преимущество, даже если кажется, что хрупче и слабее их нет на свете существа. Чудовище было таким же, сильным, всегда чертовски сильным. Но в ту секунду она оказалась сильнее. Ножка стула впилась острым краем чуть выше колена. Тесак выпал из рук, по дому разлился дикий, полуживотный вопль. Она, выдрала себе клок волос, отбиваясь от цепких пальцев твари, которая скрючилась на полу, пытаясь дотянуться до ножа. Она схватила его первой. Отсекла ему пальцы. Желтые обрубки остались лежать там, похожие на дешевые сосиски из сои. Чудовище завизжало. Человек не мог визжать так, она знала это, она видела как маска, прилипшая к его лицу, рвется и отклеивается. Она видела сквозь трещины красную кожу исчадия Ада. И она ударила тесаком туда, где должно было быть сердце. Наточенное лезвие вошло в грудную клетку легко, легче чем она ожидала. Кровь брызнула... человеческая. Терпкая, горячая и густая, прямо ей в лицо. Она раскрыла рот, задыхаясь от запаха, и услышала смех, так похожий на смех твари. А потом сомкнула губы и смех смолк. Она не поняла, кто смеялся. Он блеснул звериными огоньками в глазах в последний раз, неловко сдавливая ее тоненькую шею здоровой рукой. Он знал, что было проще задушить ее еще утром, прибить пока она спала. Но он хотел зрелища, всегда хотел. Одно чудовище умерло, чтоб теперь жило другое. Осознание приходило долго. Оставив тело на полу, она медленно, шатаясь, подошла к окну с толстыми шторами. На миг, раздвинув их, ослепла в третий раз. Но ее искусственные глаза стали чересчур идеальными для нее, и быстро привыкли. За окном лежал снег. Такой же белый, как ее кожа. Но его не испещряли алые разводы, какие пестрели теперь на изуродованном женском теле. Десять долгих лет… ужасно бледная. Разве так выглядят люди? Разве у тех, кто обитает снаружи, там, далеко от одинокого дома на холме, есть такие синие вены, такие дикие рубцы, такие выцветшие глаза? Нет. У них есть свет, который скрывает все это. Она так и не увидела света. Тьма, которой она была так рада и которую так ненавидела, осталась с ней навсегда.