Мэвилл драбблы

- Нравится вам рушить свою жизнь, как я погляжу. Она поднимает голову, стараясь держаться гордо и спокойно, хотя внутри неё кипит ярость. Седые волосы сальными прядями падают на лицо, застилая взгляд. Она бы убрала их обратно, в косу, да вот только руки в кандалах. И сама она на привязи, как собака. Только чёрствые куски хлеба и кидают злые надзиратели сквозь ржавые прутья карцера. - Госпожа Тревельян, - противный голос инспектора словно бы имеет руки, которые шарят по её телу, пачкая кожу грязью. Сам же блюститель закона расхаживает в своих начищенных ботинках туда-сюда, мерно и важно, как хозяин. Он и есть хозяин. Потому что он – мужчина. А она – женщина, чья-то вещь, как дом или галстук. Вещь, принадлежащая мужчине, как и целый мир вокруг. - Вы организовали для женщин нелегальные собрания в старой школе. С какой целью? – инспектор останавливается, точным движением приглаживая усы и морща цепкий крючковатый нос. Максин облизывает пересохшие потрескавшиеся губы и хрипло отвечает, глядя ему прямо в глаза, без страха и с тенью надменной усмешки: - Успели позабыть мой ответ, мистер Фланниган? - А вы, видимо, успели позабыть, где ваше место, - он перебивает, шипя, будто гадюка, и обнажая неровные желтые зубы. – Вы – лидер движения. Вы втянули в это сотни невинных матерей и жен, которых дома ждут мужья и дети. Вы думали об этом? Думали о том, что то, что вы делаете – бесполезно? Максин шевелит затёкшими руками, проворачивая натёртые запястья и бередя раны, морщится от боли, поджимая губы. Она пытается встать, но ноги не слушаются, а держаться не за что. Она не сломается. Пускай даже угодит в тюрьму. Она не сломается, не сдастся и пойдет до конца. Инспектор Фланниган скептически наблюдает за её потугами подняться и лишь хмыкает себе в усы, подходя ближе к решётке и щурясь. - Вас будут судить, Максин. Вас и всех тех, кого полицейские арестовали на месте преступления. - Преступления? – она хрипло смеётся, запрокидывая голову назад и облокачиваясь о кирпичную стену. – Мы боремся за свои права. Такие же, как и у вас. - То, что вы делаете, - это наводите беспорядки и устраиваете теракты… - Преступление – это то, что муж бьет жену. Преступление – это когда дочери не дают учиться, а готовят с пелёнок к тому, как ублажать мужчину. Преступление – это когда муж владеет женой без её согласия. Преступление – это то, что мы обязаны пресмыкаться и молчать, когда вся власть у мужчин. Инспектор молчит пару секунд, хмуря брови. А Максин прожигает его взглядом, совершенно не обращая внимания на слезы, что стекают по щекам. Ей плевать, она сделала, что могла. Она сделала всё, а дальше её слова понесут сестры, что веками сохраняли молчание и покорно склоняли головы. Фланниган вздыхает, качая головой, словно женщина перед ним – слабоумная. Плевать, ей не нужно его одобрение, чтобы говорить. Он лезет в карман своего пиджака, вынимая свёрнутый в четыре раза лист бумаги. Он видит заинтересованность в глазах Тревельян. Видит, что она следит за его движениями, и усмехается. - Помните одну из тех, что приходили на эти ваши «собрания»? Молодую, ещё и двадцати нет, рыженькую. – Максин напрягается, подбираясь, в глазах её читается страх. – Мэвис Лавеллан. Чистую девочку, которую вы совратили. Бред. Ложь. Клевета! Максин сглатывает, стараясь унять сбившееся дыхание, а Фланниган уже ощущает вкус победы, неспешно разворачивая бумагу. - Вам просили передать её бедные-бедные родители… Она понимает, что всё плохо. Что с её девочкой что-то случилось. Иначе зачем бы?.. - Мисс Лавеллан пару дней назад отправили в психиатрическую… - Нет, - она забывает, как дышать. - …лечебницу после того, как провели некоторое… - Нет-нет-нет! Нет! – Не может поверить в то, что слышит. - …хирургическое вмешательство. - Нет! Она вопит, вскакивая на ноги, а от гнева и отчаяния внутри словно что-то ломается и крошится, осыпаясь пеплом к ногам. Она дрожит от страха и боли, от злости и чувства вины одновременно. Она кидается на прутья, как бешеный зверь, она орёт, срывая голос, сыпля ругательствами. Инспектор делает шаг назад, уходя от волны ярости заключённой, и зовёт охрану. - Вы не имели право! – кричит Максин, всхлипывая и вырываясь из цепких рук двух надсмотрщиков, которые изо всех сил стараются утихомирить взбушевавшуюся суфражистку. – Вы не имели право делать это с ней! Ублюдки! Она вскрикивает, когда её бьют дубинкой наотмашь, и падает на пол, ударяясь виском о кладку. Её продолжают бить, но она не чувствует ровным счётом ничего. Максин глядит в никуда, не зная себя от рыданий, потому что из-за неё малышку, её Мэви подвергли ужасным пыткам. Надругались. И отправили гнить туда, где она умрёт в ледяной ванне на очередной процедуре по «излечению». Максин не может понять, сколько прошло времени, но боль возвращается постепенно. Она едва вздыхает, не морщась. Кажется, ей сломали ребро. Или два. Она стонет, закрывая глаза и пытаясь подтянуться, чтобы облокотиться на стену. Старается, но падает раз за разом, без сил. А потом сжимает зубы и пытается снова, лишь бы не думать, иначе её стошнит. Максин любит её. Любит свою рыжую девчушку, которой слишком много пришлось вытерпеть. Максин любит. И из-за этого с ней сотворили такое. Наверняка паршивый отец. Наверняка он. - Сдохни, - шепчет она в приступе слепой ярости. – Сдохни, - и прикладывается лбом о кладку. – Сдохни-сдохни-сдохни-сдохни! От крика саднит горло. От слов больно. Она корчится на полу, забытая, отверженная. Преступница. И плачет, не сдерживаясь, чтобы не сломаться. Я не хотела, малышка, я не хотела. Она помнит, как робко её целовали в ответ, прохладными ладонями касаясь шеи. Она помнит, как девочка жалась к ней, ища защиты, как со слезами пополам рассказывала о семье, как улыбалась, делясь своей мечтой. Прости меня, Мэви. Прости. Прости… Теперь этого нет. Нет её. Нет. Её не спросили. Её никогда не спрашивали. Их никогда не спрашивали, чего они хотят. Их никогда не уважали, ставили назад, обращаясь, словно с рабами. Их лишили права говорить. Право жить, а не прислуживать. Жить для себя. Максин наказана за то, что жила для себя, а не для мужа, которому родители продали её, будто вещь. Мэвис наказана за то, что защищала мать от отца и позволила себе любить кого-то другого, нежели велел пьяница-отец. - Неправильно… это неправильно. Выровняв дыхание, Максин с трудом садится, смаргивая слезы. Размышляя, смотрит в потолок карцера. Она знает, что будет делать дальше. Суд. Она выскажется. Скажет всё на суде, чтобы люди услышали. Так и будет. Она и её малышка, сотни и тысячи других женщин задумаются, прочитав из газет её речь. А потом возьмут дело в свои руки. Всё это не напрасно. Нельзя сдаваться. Нельзя. *** Через три дня слушанье отменили. Газеты трубили на весь город о том, что Максин Тревельян, лидера движения суфражисток, казнили за совершенные ею преступления на главной площади вместе с шестью соратницами, в назидание другим. В маленьком городке поднялось целое восстание, вспыхнувшее на следующий день. Местным властям пришлось применить силу, чтобы разогнать разъярённую толпу по домам. О судьбе Мэвис Лавеллан мало что известно.