Будь как дома, Джек

Глупо было думать, что Джек Лондон вот так просто смириться. И куда собрался бежать только. Теодор знал, что должен начать допрос, но никак не мог собраться с духом. Джек кусал губы и смотрел куда-то поверх плеча Драйзера. Одет он был явно не по погоде, и, наверное, замерз бы, даже не выбравшись из степи. Разумеется, никто ему не помогал и никто не ждал. Теодор смотрел на стоящего перед ним юношу и решительно не понимал, что делать с непонятным щемящим чувством, которое рождалось у него в груди. Разве преступление такому, как Джек Лондон, хотеть поскорее покинуть проклятую степь? Жизнь и чувства кипят в нем – неудивительно, что он решился на риск. Все лучше, чем оставаться здесь и умирать год за годом. Зябко обхватив себя руками в жарко натопленном кабинете, Джек говорил о том, как устал от всего, как ему все здесь осточертело. Как будто ему одному. И все же Джек был виновен. Он обманывал людей, пытался бежать и до сих пор не выказывал и тени раскаяния. Как выяснилось, ранить словами он тоже умел. Десять ударов плетью. Хороший урок, не правда ли? Теодор почти сразу пожалел о своих словах – Джек ведь совсем ослаб от бесконечной работы, кто знает, как он выдержит наказание – но отступать было некуда. Тем более, что Джек о пощаде умолять не стал.

***

После того, как Джека увели в карцер, Теодор отправился в спальню, даже не надеясь уснуть. Он прислушивался к мерному стуку дождя и думал, как холодно должно быть сидеть сейчас в том жутком деревянном коробе. Интересно, кого Джек вспоминает сейчас? В Бога он, похоже, не верит, с семьей отношения не поддерживает. Наверняка на воле у него был кто-то, и мысль о ней – или о нем – греет его и не дает упасть духом. Вот если бы он не был таким гордым и попросил отменить все. И дело было не только в том, чтобы Джеку избежать позорного столба. Теодор старательно гнал от себя запретную, стыдную даже мысль – как волнующе было бы увидеть Джека покорным.

***

Утро казалось Теодору продолжением мутного, беспокойного сна, когда все сливаются воедино. Вот он заставляет себя подняться с кровати. Умывается, надевает форму. Спускается вниз. Фрэнк что-то бубнит про завтрак, но сейчас мысль о чем-то, кроме холодной воды, вызывает в Драйзере отвращение. Во дворе – обычная сырость и грязь, воздух пронизан обещанием дождя и прохладой. На заднем дворе уже стоят Богс и каторжане из четвертого барака. Теодор хмуриться – кто приказал устраивать здесь показательный спектакль? Потом он видит Джека и все остальные словно растворяются в утреннем сумраке. Усталый и продрогший после ночи в карцере, Джек не кажется сломленным. Так нужно, стискивая зубы, твердит про себя Теодор, пока Джек подходит к столбу и стягивает грубую рубашку. Драйзер невольно отводит взгляд – рассматривать его в этот момент кажется почти кощунственным. Но сам Джек и не думает смущаться – Теодор чувствует на себе вызывающий взгляд и не выдерживает. – Что вы медлите?! Тишину разрывает свист плети и наполненный болью вскрик. Удар пришелся на правую руку и оставил алый след, и в окружающей серой мути он кажется нестерпимо ярким, горящим. Бог наносит удар, потом еще и еще один, вырывая из Джека рваные стоны. Теперь ты не хочешь дерзить мне? На миг Теодор чувствует что-то, близкое к удовлетворению – и становится сам себе противен. Господи, что я делаю? Что делаю?! – Хватит! Прекратите. Забыв обо всем, о том, что на них смотрят десятки любопытных глаз, Драйзер подошел к Джеку. Белый, как полотно, он судорожно продолжал цепляться за столб. – Нужно отвести тебя к врачу, – сказал Теодор и почти невесомо прикоснулся к нему. Внезапно Джек, будто очнувшись, вскинул голову и зло процедил: – Не трогайте меня! Никогда! И Драйзер отступил. Он смотрел, как Джек отвергает помощь Джона и уходит сам, пытается идти прямо – и в тот момент окончательно понял, что в нем самом что-то изменилось навсегда.

***

– Жар у него начался, горячка, – равнодушно пояснил доктор за ужином, когда Теодор спросил его о Джеке вечером того же дня. – Молодые люди нынче слабые, всего-то десяток ударов – а уже без чувств. Драйзер кивнул и, едва сдерживаясь, сумел процедить в ответ что-то учтивое. Он рано попрощался с доктором и ушел к себе наверх. Все было не так, неправильно с самого начала. Почему он поддался гневу и ярости? Нужно было отправить Джека работать на скотный двор, с глаз долой, подальше от похотливых взглядов и тяжелой тачки с щебнем. Минута осознания собственной власти – слишком высокая цена за чужую жизнь. Джек сейчас мечется в бреду, быть может, умирает, да как можно было допустить такое? И самое пугающее – разве терзался бы Теодор так, если бы на месте Джека был другой каторжанин? Чем он отличается от десятка других таких же? Взглядом. И словами. И жестами, и насмешливой улыбкой. Неожиданной проницательностью и умением держаться с достоинством. И даже тем, как играет солнце в его медных волосах. Все то, что делает Джека именно собой. Накануне Драйзер задавался вопросом – что поддерживает Джека в трудную минуту? Сейчас впору было задать тот же вопрос себе, но Теодор знал, что ответ ему не понравится. Когда-то давно он мог обратиться к Богу – до того, как понял, что кольт может уладить проблемы куда быстрее. Он попытался вспомнить молитвы, которые знал с детства, но они затерялись где-то в памяти без следа. Под утро Теодор все же забылся беспокойным сном, и с пробуждением к нему пришло решение. Он напишет прошение о помиловании Джека и еще нескольких каторжан. Джек молод и, если захочет, сможет найти хорошее честное дело по душе. Создаст семью и оставить позади все, что пережил здесь.

***

Со временем Джек поправился, его определили Фрэнку в помощники и поселили в комнатке за кухней. Теодор знал наверняка, что его ходатайство будет удовлетворено и скоро Джек будет свободен. Генри в дом главного смотрителя заявиться не посмеет, да и никто ему этого не позволит – одним словом, Драйзер понимал, что сейчас самое время вернуть свою жизнь в прежнее русло. На деле все оказалось куда сложнее. Джек жил с ним в одном доме, всего этажом ниже и это обстоятельство начисто лишило Теодора спокойствия. На первый взгляд как будто ничего не изменилось и не выдавало присутствия еще одного человека в доме. Джек пропадал на кухне, во дворе, но наверх не поднимался никогда. Теодор, в свою очередь, редко появлялся внизу, хотя желание увидеть Джека против воли росло в нем с каждым днем. Лишь одно Драйзера радовало – Фрэнк при случае не упускал возможности пожаловаться на своего нового помощника, упрекнуть за упрямый характер и острый язык. По крайней мере, Джек не замкнулся и не изменил своему живому, легкому нраву. Первый раз после наказания за побег Теодор столкнулся с Джеком случайно. Поздним вечером он решил зайти в кабинет и забрать забытую на столе книгу. Войдя через смежную со спальней дверь, Драйзер увидел, что в кабинете он не один: Джек склонился над камином и увлеченно орудовал кочергой. Похоже, он и впрямь уже полностью поправился и больше не выглядел изможденным и болезненно худым. Загар от работы в поле на солнцепеке сошел, а порядком отросшие волосы вились мягкими кольцами и почти достигали плеч. Теодор так бы и простоял, молча наблюдая за Джеком, но тот, словно почувствовав на себе чужой взгляд, обернулся и мгновенно выпрямился. Драйзеру показалось, что в зеленых глазах Джека мелькнул испуг. – Ты меня боишься? – спросил Теодор, подходя ближе и сам того не замечая. К его удовольствию, Джек поднял голову, и смело посмотрел в ответ. – Нет, господин смотритель. Джек и впрямь не боялся – или умело это скрывал – и держался с ним, как раньше, спокойно и немного язвительно. Как будто не было между ними тягостного разговора здесь, в этом самом кабинете. Возможно, он был из тех счастливых людей, кто не способен долго хранить обиду и вынашивать планы мести. С тех пор, как Теодор понял, что Джек, вопреки всему, не держит на него зла, встречи их стали куда более частыми. Драйзеру пришлось признать: короткие разговоры с Джеком доставляют ему немалое удовольствие. Такое же, как и просто смотреть на него. Как-то утром, лежа в постели с закрытыми глазами, но еще толком не проснувшись, Теодор вспомнил, что сегодня должно случиться что-то очень хорошее. Но что? Он блаженно завернулся в одеяло плотнее и понял: ну да, сегодня он увидит Джека. Теперь бы и глупец сложил два и два, а Теодор не был глупцом. Но даже это было полбеды – ночи превратились в мучение. Что может быть проще – спуститься вниз и дать волю своему порочному желанию? Разве посмеет Джек противиться приказу? Да и если воспротивиться – кто ему поможет здесь? Всего одно решение, несколько слов и он будет принадлежать тебе. Никто не узнает, а если узнает, то вслух не осудит. Я спущусь вниз, открою дверь в твою комнату и сделаю то, чего отчаянно хочу. И ты никуда не сбежишь. Ненаглядный мой. Тогда Теодору казалось, что он сходит с ума. Нет. Невозможно. Чем он тогда лучше ублюдков, что пытаются силой заполучить другого человека? Того, кто слушает только свою похоть, и за мужчину считать нельзя. А Джек заслуживает быть только с тем, кого любит.