Будь как дома, Джек

Теодор хорошо помнил тот день, когда впервые увидел колонию-каторгу посреди степи. Был конец осени, дни стояли холодные, но ясные. Добирались долго – сначала поездом, мимо больших городов и крошечных полустанков, потом на перекладных по разбитым дорогам, и наконец – на присланных лошадях до самого поселения. – Теодор. Вы позволите вас так называть? Все-таки я вам в отцы гожусь. В пути, кроме Фрэнка и его жены, Драйзера сопровождал старый офицер. В этом году он заканчивал службу и уходил на заслуженный отдых – последним его делом было довести нового главного смотрителя до места службы. У Теодора совершенно не было желания вести панибратские беседы, но из уважения к годам и заслугам своего спутника он согласно кивнул. – Теодор, сколько вам лет? – Двадцать четыре, – сухо ответил Драйзер. – Хм... Серьезная ответственность в столь юные годы. Наши-то офицеры вас постарше будут. – Не понимаю, какое значение имеет мой возраст, господин Бенсон. – Ну вот вы опять смотрите на меня, как на врага какого. Извините, если я говорю что-то не так, Теодор. Мы здесь не очень-то привыкли к светским манерам. Сам я звание офицера получил по выслуге лет, еще мой дед был простым кузнецом. Здесь многие служивые из разночинцев, даже бывший главный смотритель, тот, что был до вас. – Происхождение не должно играть роль, если речь идет о службе государству. Господин Бенсон понимающе улыбнулся: – Оно может и так, вот только вас в двадцать четыре назначили главой целого поселения. Теодор невольно засмеялся. – Получил, что заслужил. Заслужил ваши слова, я хотел сказать. Прошу простить меня, если не всегда был любезным собеседником. – Поверьте, это не так, – мягко заметил офицер. – Моему сыну уже почти тридцать, а все ветер в голове. Сейчас в столице, так и не пишет месяцами. Вы же производите впечатление серьезного молодого человека. Поэтому хочу поговорить с вами откровенно. Здесь дурное место. Не такое дурное, как рудники на севере, но хорошего мало. Поблизости ни одной деревни, снабжение ни к черту. Поговаривают о строительстве железной дороги – значит, будут со всех три шкуры драть. Каторгу здесь отбывают проходимцы всех мастей – как по мне, самый скверный народ, держать ухо нужно востро. Да и офицеры с надзирателями... Я не зря спросил про возраст. Это ведь не для того, чтобы вас задеть. По всему получается, что вы будете самым молодым из начальства. Да еще из знатной семьи. Непросто вам придется, – Бенсон замолчал, переводя дух. Теодор внимательно посмотрел на него. – Я и не жду, что будет легко. Но говорят, каждому посылают те испытания, которые он сможет выдержать. – Неужели вы серьезно? – хмыкнул офицер. – Много чего говорят – вроде как Господь посылает больше испытаний своим любимцам. Вы в это верите? – Нет, – ответил Драйзер. – Только в то, что Господь помогает тем, кто сам себе помогает. – Это правильно. А то ведь странно получается, ежели подумать – учинять трудности тому, кого любишь. Тогда уж вся каторга у Господа в любимчиках.

***

Несмотря на то, что бараки построили недавно, бревна выглядели слишком темными, почти черными, словно прокопченные дымом. – Господин Бенсон, здесь недавно был пожар? – спросил Теодор. – Пожар? Вы о чем? – удивился офицер. Теодор смущенно замолчал. И понадобилось же спрашивать. Они передали поводья низкому коренастому мужчине с изрытой оспой лицом и пешком направились к дому, где жил уже бывший главный смотритель. Кажется, Бенсон что-то говорил, но Теодор, обычно собранный, никак не мог сосредоточиться. Он не был романтиком и осознавал, куда едет, но поселение представляло собой совсем печальное зрелище. Бог с ними, с темными бревнами, но откуда столько мусора у каждого барака? Теодор присмотрелся – бочки с пробитыми днищами, какие-то ржавые обломки и тряпье свалены кучами. Дороги похожи больше на протоптанные звериные тропы, самим ведь неудобно ходить. Колодец он заметил только один, но, возможно, остальные просто не попадались на пути. Завтра рассмотришь все, как следует, сказал себе Теодор. На сегодня хватит впечатлений. Серый осенний день подходил к концу, заметно похолодало. Бывший главный смотритель встретил их уже навеселе, праздновал скорый отъезд. Он любезно поприветствовал Теодора и пригласил его и мистера Бенсона отужинать. Стол был небогатый, зато вино лилось рекой – Теодор быстро понял, что о поселении собеседников расспрашивать бессмысленно, по крайней мере, этим вечером.

***

Ближе к полуночи ему показали кабинет и спальню. – Вещи я уже собрал, – пояснил бывший главный смотритель. – Теперь это все ваше царство, – он усмехнулся, – располагайтесь. Можете считать, что меня здесь уже нет. Как думаете, женихам на новом месте сняться невесты? – Благодарю, – коротко ответил Теодор, закрывая дверь. Кабинет оказался небольшим, но с тяжелой, массивной мебелью. На обоях он разглядел овальные следы от снятых картин. Рядом с книжным шкафом обнаружилась неприметная дверь, ведущая в спальню. В комнате было нестерпимо душно и одновременно зябко, как в подвале. Теодор подошел к окну и, приложив усилия, отворил ставни. В кабинет ворвался аромат влажной холодной земли. Единственное окно выходило на задний двор с колодцем, хлевом и низкой оградой. Дальше – степь. Солнце совсем скрылось за горизонтом, но у края неба отсвечивали багровым последние лучи. – Окно растворили, господин Теодор? – раздался знакомый скрипучий голос за его спиной. Фрэнк. – Здесь очень сыро, нужно проветрить. И разожгите камин. Старик нагнулся и стал молча выгребать старую золу. Теодор так же молча наблюдал за ним. В детстве он не был ласковым, веселым ребенком. Вот Александра – другое дело. Сестру он любил и никогда не завидовал тому, как легко она располагает всех вокруг. Но после смерти отца, глядя, как маленькую Александру утешают слуги, он невольно думал – почему для него у Фрэнка и его жены нет ласковых слов? Хоть немного? Ты ведь даже не задумался, стоит ли везти его сюда. Можно было назначить старикам жалование и оставить следить за родительски особняком. Что ж, быть может, Фрэнк прав – теплое отношение к себе Теодор не заслужил. Драйзер зажег все свечи, которые стояли на столе и каминной полке, прошел вглубь кабинета и опустился в старое кресло за столом. Вот оно. Здесь он и проведет следующие годы. Десятилетия. Осень будет сменять зиму бесчисленное множество раз. Сколько вечеров он еще проведет в этом самом кресле, за этим самым столом? Тогда он не знал, что не так уж и много. Джек появился в его жизни на шестой год службы.

***

Теодор всегда внимательно изучал личные дела тех, кого отправляли в поселение. Сухие казенные строчки мало что расскажут о человеке, но и за ними угадывалась реальная жизнь, и за годы службы он увидел много судеб. Иногда преступления совершали от безысходности и отчаяния, но большинство вызывали в Теодоре только усталую брезгливость. Целая галерея мерзавцев и подлецов с грязными историями и мелкими страстями. Джек Лондон не казался исключением. Конвоир должен был привести нового каторжанина к вечеру. Личное дело Джека Лондона не отличалось от десятка других. Сын мелкого лавочника, короткое время учился в гимназии, но быстро вошел во вкус взрослой городской жизни, спутался с карточными шулерами и стал пропадать в игорных домах, где ловко выуживал деньги мошенничеством. Натворить, видно, успел немало, если не смог отделаться более мягким приговором. Теодор посмотрел дату рождения и нахмурился – выходило, что преступник совсем молодой парень, едва старше двадцати лет. Это обстоятельство Теодору не понравилось. Еще в первый год своей службы в пятом бараке произошла весьма неприятная история, которая могла закончиться очень плачевно, если бы он не вмешался. Отбывать наказание тогда привезли совсем молодого юношу, почти мальчика. Он планировал жениться на старой богатой вдове и прибрать к рукам ее состояние, но родственники женщины были начеку и сумели избавиться от него. Понятно, почему вдова влюбилась – юноша был весьма хорош собой. К сожалению, по вкусу он пришелся и парочке друзей из своего барака. Никто не вызывал в Теодоре большего гнева и отвращения, чем насильники, и несмотря на то, что самого страшного не произошло, тогда он впервые приказал наказать кого-то плетью. Юношу от греха подальше отправили содержать в порядке дома офицеров. Теодор вызвал его и сам сказал, что в пятом бараке он теперь не живет. В тот момент он впервые задумался, были ли спасенный такой уж жертвой. Впрочем, к большому разочарованию молодого каторжанина, недвусмысленные намеки, откровенные взгляды и миловидная внешность главного смотрителя не заинтересовали.

***

С тех пор в пятом бараке, да и в самом поселении, подобного не случалось, но Теодор все же решил, что Джека Лондона лучше определить в четвертую бригаду. В правильности своего решения он убедился, едва увидев Джека, когда того привели к нему на второй день его каторги. Джеку на вид казался еще младше. Невысокий и худощавый, со спутанными волосами он выглядел словно набедокуривший подросток. – Джек Лондон, надо полагать? – спросил Драйзер. – Он самый, – ответил Джек, опередив своего конвоира. Заметив лицо офицера, Теодор едва не улыбнулся. Джек пытался бравировать, но было видно, что ему не по себе. Но потом – этот странный вопрос, за что сюда сослали самого Драйзера. Теодор уже не помнил, когда в последний раз кому-то удавалось застать его врасплох. Он закономерно пригрозил наглецу карцером, но внезапно для самого себя сказал, что отправился сюда добровольно. Когда Джека увели, Теодор задумался, с чего вдруг ему понадобилось объясняться перед каторжанином. Наверное, ему просто давно не задавали столь прямых и бесцеремонных вопросов. И все же хорошо, что он определил Джека в четвертую – так спокойнее.

***

Проклятая железная дорога его совсем замучила. Теодор упрямо продолжал работы по расчистке степи для будущей дороги, согласно государственному приказу, но никаких конкретных указаний не поступало уже давно. Теодор писал письма в Министерства и даже хотел лично отправиться в столицу и добиться аудиенции на высшем уровне. В конце концов, он не преступник и имеет право выехать за пределы каторги. Но что-то его останавливало. В глубине души он боялся, что не сможет заставить себя вернуться обратно. Часто он выходил в поле и наблюдал, как ведутся работы. Вокруг было много людей, и офицеров, и каторжан, но осенняя степь продолжала дышать одиночеством. Грядущая зима обещала быть холодной, нужна теплая одежда, нужны дрова, нужны запасы, нужно новое оборудование, нужны силы, чтобы пережить еще один год. В один из особо ветреных и холодных дней Джек Лондон вновь напомнил о себе. – Как можно, господин смотритель. Но случается и такое – отдадут высокие государственные лица приказ, да и забудут о нем. Такой удар для всех честных и благородных людей, которые добровольно отправились на край света! За месяц пребывания на каторге Джек стал еще тоньше. Его слова, горькие и насмешливые, опять попали в цель – он сказал вслух то, о чем Драйзер пытался не думать. Возвращаясь в свой дом, Теодор никак не мог выбросить из головы короткий разговор с Джеком. Карточный проходимец, сын, покинувший семью, неудачливый гимназист – да что такого в этом юноше, чтобы мысли о нем занимали кого-то? Покидая участок, где велись работы, Драйзер все же обернулся – Джек стоял рядом с человеком, которого Теодор предпочел бы не видеть никогда. Он отчетливо представил, каким сейчас Генри видит Джека – с покрасневшими от ветра щеками, с россыпью редких веснушек на лице, храбрым и беззащитным. Теодор приказал Богсу глаз с Джека не спускать.