Крайняя степень одиночества

Крайняя степень одиночества - потеря души. (Мирча Эллиаде)

      Привычным движением заливаю черный порошок в кружке кипятком и ставлю готовый напиток на облупившийся подоконник. Тут же пристраиваю самодельную пепельницу из-под банки «Колы», пачку сигарет и зажигалку. Жду минут десять, может чуть больше, когда в высотке напротив, на пятнадцатом этаже, появятся признаки жизни.       Он всегда приходит домой в начале седьмого. Не включая свет, открывает окно и спустя несколько минут я вижу, как красным огоньком тлеет его сигарета. Тогда я тоже чиркаю зажигалкой и затягиваюсь, наблюдая, как смешивается пар от горячего терпкого напитка с никотиновым дымом. Через две-три минуты он закрывает форточку, включает свет, а я ухожу на работу, чтобы завтра повторить свой ритуал.       Кто он? – Я не знаю.       Зачем я это делаю? – Мне просто одиноко.       Знает ли он обо мне? – Скорее нет, чем да.       Еще в старших классах психолог говорила матери о моих сложностях в общении со сверстниками. Мать считала, что причиной этого стал ее развод с моим отцом. Он ушел в другую семью, свято пообещав не бросать меня. Но на деле все оказалось с точностью до наоборот. После этого я сильно разочаровался в людях, а отцу никогда не смогу простить это предательство.       В средних классах начались трудности в школе, так как мои одноклассники решили, что я одеваюсь слишком скромно для гимназии в центральном районе. Мать и так вкалывала на двух работах, но не могла обеспечить меня модными шмотками, современными девайсами и прочими игрушками, поэтому я нередко становился объектом насмешек и издевательств.       Я не был слабаком без характера и силы воли, но и разряда кандидата в мастера спорта у меня тоже не было, а когда тебя хватает группа от пяти до десяти человек, то противостоять ей невозможно. Меня и стригли, и красили волосы замазкой, пару раз даже пытаясь их поджечь. Мой рюкзак многократно летал из окна на улицу, а его содержимое мне с трудом приходилось собирать на заднем дворе. Я держался, как стойкий оловянный солдатик, которого пытались, если не расплавить, то непременно изогнуть и изувечить.       Мама не знала ничего, ей и так было сложно, отец финансового не помогал, а я не хотел добавлять своих проблем. Кое-как я пытался укрепить свою физическую форму, подкачаться, чтобы видеть хоть какую-то цель перед собой, чтобы не впасть окончательно в беспробудное депрессивное состояние.       Отличником я не был, плохо давались русский и литература, но математические дисциплины были моими любимыми, поэтому победы на городских олимпиадах перекрывали удовлетворительные оценки по гуманитарным наукам. В старших классах учеников переформировали, добавили новых из других школ, кто-то ушел учиться в колледж, а меня как-то более-менее оставили в покое. Казалось, что все постепенно стало налаживаться, у меня даже появился друг в лице моей одноклассницы Юли Портновой, с которой я сидел за одной партой почти на всех предметах. И именно из-за нее я и попал в очень неприятную историю.       После уроков я ходил на стадион или в спортзал, чтобы сделать часть домашнего задания, а заодно посмотреть, как тренируются или играют наши школьники. Меня интересовала не столько игра, сколько один парень – Виктор Калинин. В то время я просто боготворил этого человека за его красоту стройного тела, ясно-голубые глаза и пшенично-светлые волосы; за его ум, благодаря которому он оказывался часто на доске почета; за его финансовые возможности, из-за чего он и его брат имели безоговорочный авторитет в школе среди сверстников и учителей; за тех друзей, что толпами кружили вокруг него, подобно надоедливым мухам. Я даже не был в числе этих мух, которых он не замечал.       У меня и в мыслях не было произвести на него впечатление – у него была девушка, очень красивая, не слишком умная, в меру ревнивая, поэтому я просто наблюдал со стороны, получая чисто эстетическое удовольствие.       Одно время Юля зачастила ходить за мной, стала одеваться более броско, краситься ярче – насколько позволяли школьные нормы – в общем, хотела произвести на меня впечатление. Не хотелось мне её расстраивать, да только она сама обо всем догадалась, когда я засмотрелся на совместной тренировке с параллельным классом и слишком уж откровенно пялился на Калинина. Я до последнего отнекивался, но подругу терять не хотел, поэтому уклончиво согласился, что Калинин нравится мне, как человек.       Из добрых побуждений Портнова написала записку Виктору Калинину о моих чувствах, надеясь мне помочь, да только записка попала не в те руки. Весть о моих предпочтениях за день разнеслась по школе, а подлинность написанного решил проверить не только Калинин, но и все авторитеты нашего учебного заведения.       После занятий мне предложили прогуляться за школу, а после – дать объяснения по той записке, написанной моей подругой. Передо мной стоял Виктор, а рядом с ним Портнова, так как записку отняли именно у нее. Разобраться в этом вопросе пришел Вадим Быков, который считался главным в нашей школе. Взглянув на записку, я сразу узнал аккуратный почерк Юли. Глаза девушки наполнились слезами, поэтому она опустила голову настолько низко, насколько это было возможно. Она прекрасно знала, что за подобные вещи могут очень строго наказать. Сейчас она оговорила меня и Калинина в нетрадиционных связях, а за них Вадим готов был любого сжить со свету. Если выяснится, что она нарочно выставила меня и Виктора в таком свете, ей попадет, ведь на нашем месте мог оказаться любой, даже Быков.       – Мы поймали Портнову с этой запиской в столовке. Она говорит, что это ты написал и просил её передать Вите, это правда? – пристально глядя на меня, задал вопрос Вадим Быков.       Я не сразу ответил, оценивая то, что могут сделать со мной, если я отвечу «да», а что с Юлей, если скажу «нет». Если меня побьют – вынесу, если завезут в лес и бросят там – выберусь, если где-то запрут на время – дождусь, когда выпустят. Портнова не справится, жаль её.       – Это моя записка, я её написал, – соврал я, – а Калинину плевать, он даже не знает меня.       Калинину и вправду было плевать, как только вопрос решился, он собрался и ушел на тренировку. Он мог сказать Быкову, что это была шутка или недоразумение, тот бы послушал его, я уверен. Но только Виктору не было до меня никакого дела. Тогда я понял, что Калинин далеко не идеален. Человек без сердца не может быть идеален, а человек без души и вовсе безобразен.       Быков взял у девчонок косметику и велел им расписать меня. Потом присоединились парни и «расписали» меня кулаками. Быков сразу мне сказал, чтобы я переводился либо из школы, либо на домашнее обучение.       Юля наблюдала за всем со стороны, а подошла только тогда, когда все разошлись. Портнова ждала, что я сорвусь, накричу, буду оскорблять её, а она обидится и уйдет, но я молчал. Так прошло несколько минут и, шепнув: "прости", она побрела в сторону школы. Больше она не подходила ко мне в школе, не садилась за одну парту, не здоровалась и всячески избегала. Я ошибался, когда думал, что у меня есть друг, его никогда не было.       Дома я провел неделю, с трудом убедив мать, что неудачно упал с лестницы, когда спускался вынести мусор. Мама не верила, но я молчал, как партизан. Когда вернулся в школу, понял, что зря не послушал Быкова. На втором же уроке меня поймали и утащили в туалет, где стали срывать одежду, а потом натягивать какое-то бабское тряпьё. Пришлось сразу идти домой в ужасном виде, прикрываясь порванной курткой.       Обзывания, подзатыльники я терпел три дня, а потом сорвался, пытаясь дать сдачи своим обидчикам. Количественный перевес явно был не на моей стороне, и, как следствие: сотрясение мозга, перелом запястья, трещина ребра.       Как только пришел в себя, меня навестили из школы по просьбе Быкова и показали видео с моим избиением и парой издевательств, как напоминание. Еще у меня взломали пару страниц в соц. сетях, нашли личную переписку, фотки, что стало достоянием общественности. У меня началась жуткая депрессия, которая привела к сильной потере веса и духовному истощению.       Мать несколько раз ходила в школу, выясняла причины, но пришла к выводу, что доучиться мне придется в другом месте. Она давно хотела продать нашу двушку в центре и переехать куда-нибудь на окраину, чтобы на сэкономленные средства обеспечить мне высшее образование.       Пока я был в больнице, она обратилась в риэлтерскую фирму, которая произвела сделку, да только разница от обмена оказалась совсем не такой, какую обещали матери по договору. Аферисты вычли из стоимости квартиры огромные суммы за свои услуги, большая часть из которых не оказывалась вовсе.       Мама подала в суд, потратила много средств, времени, здоровья, но отсудила часть утраченной суммы. Когда я вернулся из больницы, то был удивлен видом своей новой однокомнатной квартиры под крышей на пятнадцатом этаже. Небольшое серое помещение было пропитано запахом сырости, старые оконные рамы плохо сохраняли тепло, сантехника, видимо, не менялась лет тридцать, не меньше.       Мама плакала, говорила, что загубила жизнь и себе и мне, лишив возможности поехать учиться в Питер. Я её пытался успокоить, приободрить, чтобы не падала духом, но как только она уходила на работу, приступ истерии накрывал уже меня. Отчаяние и безысходность душили, не давая вдохнуть полной грудью. Душевные и физические раны не уступали друг другу, перемежаясь и выдавливая из меня не крик, а вой.       Хоть я и перевелся в новую школу, где мне оставалось доучиться чуть больше года, я не мог выйти из депрессии, не мог доверять людям, боялся, если кто-то сидел за моей спиной. Последняя надежда уехать из этого города и попробовать что-то изменить рухнула, поэтому учиться после школы я остался в родном городе.