Крайняя степень одиночества

Смерть – это крайняя степень одиночества. (Сергей Федин)

      Экзамены на специальность инженера-проектировщика я сдал в местный ВУЗ без проблем, так как готовился к поступлению в Питер еще за два года до окончания школы. Жаль, что это пригодилось, но не в полной мере, все же уровень здесь другой. Я старался быть доброжелательным, но при этом не заводить друзей или знакомств, просто сторонился этого, даже в соц. сетях перестал появляться. Так незаметно пролетел первый учебный год, за ним летние каникулы, на которых я подрабатывал в гипермаркете по вечерам, разгружая и расставляя товар. В общем, я старался хоть как-то помочь матери финансово, ведь она попала под сокращение и теперь мы еле концы с концами сводили. К Новому году ей временно удалось устроиться на работу и взять кредит, которого все равно не хватило на оплату долгов. В начале весны ситуация не изменилась, а однажды, вернувшись домой после учебы, я заметил на старом журнальном столике сложенный пополам альбомный лист. На нем сверху аккуратно расположились мамин телефон и пачка сигарет, видимо, чтобы не сдуло ветром, так как окно было открыто настежь.       В комнате было холодно, поэтому я поспешил закрыть прогнившие деревянные рамы, облокотившись коленом о табурет возле окна, который обычно стоял на кухне у холодильника. В какой-то момент я оцепенел, а до меня дошло, что это все может значить. Внизу, перед подъездом стояло три человека, а к ним стремительно стекалось еще около десятка. Они толпились и смотрели, как безжизненным телом на мёрзлой земле лежит моя мать.       «Самоубийство» – пришли к общему мнению следователь и судмедэксперт, читая незамысловатый текст записки:       «Прости меня за все, сынок», а внизу мелко приписано: «деньги на похороны в шкатулке за телевизором.»       Вот так я остался совсем один. Деньги, что остались от продажи квартиры, которые мать выбила в суде и были неприкосновенным запасом, пошли на ее же похороны. У нее не было родственников, поэтому попрощаться с ней пришли сотрудники с работы, две соседки со старой квартиры, близкая подруга и мой отец, которого я уже очень давно не видел. Он так со мной и не заговорил, только сказал небольшую речь в память о маме, но я видел то, что он был очень расстроен.       Возвращаться в квартиру, которую нужно называть домом, ужасно не хотелось, поэтому я старался задерживаться в институте, а по вечерам пропадать на работе и ночевать там по возможности. Спустя неделю после похорон, мне стало немного легче, будто груз ответственности упал с моих плеч, отчасти благодаря успокоительным и снотворным, отчасти благодаря пониманию того, что хуже быть уже не может. Впервые за все время после случая с мамой, я подошел к тому окну. За ним всегда было темно по вечерам, так как в новостройке напротив последние этажи ещё пустовали.       Отсюда, с высоты сорока с лишним метров, мир казался маленьким, незамысловатым, как скучный макет на лоскуте карты. Однотонно-серые высотки с темными глазницами-окнами выглядели в этот пасмурный день особенно безжизненными, ближе к горизонту колонны ржавых гаражей отталкивали своей убогой неэстетичностью, а редкие деревья, просвечивая своими голыми ветками мокрый асфальт и грязную снежную массу, печально сливались в одно унылое бесцветное пятно. Весенняя депрессия ощущалась сейчас особенно остро, а недавняя трагедия щедро подливала масло в огонь. Как же хотелось избавиться от усталости, от обид, от одиночества, от бедности, от воспоминаний – от всего. Один шаг туда, где меня уже ждут, может избавить от ненужной боли и переживаний.       Выбиваю сигарету из пачки, мысленно уже паря где-то между десятым и восьмым этажами, сажусь на подоконник, наклоняюсь, чтобы взглянуть вниз, как вдруг замечаю яркий свет на пятнадцатом этаже прямо напротив моего окна. Я отвлекаюсь, засмотревшись на человека, который подошел к открытой форточке и закурил. Мысленно считая каждую его затяжку, я докурил вместе с ним, затушил свой окурок, закрыл окно и впервые спокойно уснул, не чувствуя этого разъедающего насквозь чувства одиночества.       Этот вечерний сеанс бесплатной психотерапии помогал мне лучше любых антидепрессантов. Я быстро подсел на это, молясь только о том, чтобы каждый вечер этот человек приходил домой в начале седьмого и разбавлял мою дикую безысходность, из которой я не могу выбраться, как застрявший в трясине.       Спустя сорок дней после смерти мамы, как и положено, я устроил поминки в местной небольшой кафешке, договорившись с директором принести алкоголь и напитки, чтобы немного сэкономить, так как денег было совсем впритык. Конечно, на чужом горе мужчина не хотел делать деньги, поэтому отнесся с пониманием.       Когда все разошлись, ко мне подошел отец. Я ожидал от него чего угодно, но только не то, что услышал. Часть сказанных им слов выбивала землю у меня из-под ног, а другая болью отдавалась в грудине. Я рад, что не запомнил всю его речь, так как мой мозг не был в состоянии осознать все сказанное им.       Отец обвинил меня в смерти матери, сказав, что я никчемный сын, который не смог присмотреть за ней. Он признался, что я – случайный ребенок, которого они не хотели, но в конечном счете оставили. Отец утверждал, что это из-за меня мать не вышла еще раз замуж, из-за меня продала квартиру, чтобы хватило на обучение, из-за меня взяла кредит. На днях он был в моей школе в центральном районе (устраивал свою дочь в первый класс) и случайно узнал у кого-то из педагогов обо мне и о причине моего перевода, где ему непрозрачно намекнули о моей ориентации. О том, что мой отец узнает об этой истории, я боялся с самого начала, но чему быть, того не миновать. Сейчас он вычеркнул меня из своей жизни, попросил сменить фамилию, никогда не называть отцом и не приближаться ни к нему, ни к его новой семье. Все это отложилось в моей памяти отдельными фразами и отрывками, но последнее предложение отпечаталось, как раскаленным клеймом на коже: лучше бы это ты выпрыгнул из окна, а не она.       Он развернулся и удалился из кафе, а я еще полчаса сидел над рюмкой водки, которую не мог поднести ко рту из-за трясущихся рук, проливая жидкость на стол. Сейчас мне даже вода встанет поперек горла, так как дышать становилось все тяжелей. От моего неосторожного движения сосуд с алкоголем опрокинулся, а я будто оказался в замедленной съемке. Я видел, как катится хрустальная рюмка, неминуемо приближаясь к краю, как мимо идущий официант протянув руку, пытается ее поймать, но не успевает. От моего глаза не скрылась и та трещина, которая разорвала хрупкое стекло во время удара, осыпая серебристыми осколками пол. Теперь эту рюмку не будут каждый день мыть, перекладывать с полки на полку, касаться своими руками и губами не всегда приятные посетители. Все закончилось. Быстро и просто.       Смерть запустила свой механизм, ожидая жертву, которая рвалась в её цепкие объятия. Два светофора по дороге к дому мне добродушно светили зеленым, не задерживая ни на секунду, старый лифт услужливо ждал на первом этаже, а поднимаясь на последний этаж, ни разу «не завис», что уже поистине казалось чудом. Всё как по маслу. Дверь с протяжным скрипом пускает в темный коридор, будто прощаясь. Я её даже не закрываю – не вижу смысла. Окно легко поддается, почти не заедая. Холодный воздух приятно бодрит, наполняя комнату морозной свежестью и необъяснимой легкостью. Ничего не держит, никому не должен, никому не нужен.       Усаживаюсь на старый подоконник, высовываясь наружу, смотрю в последний раз в то окно напротив, на пятнадцатом этаже. Там темно. Конечно, раньше семи он не приходит, а сейчас только около пяти, хотя это мало что изменит. Печально улыбаюсь себе: «не судьба». Уверенно свешиваю ноги вниз, развожу руки в сторону, делая глубокий вдох, как слышу скрип, который заставляет меня оторвать взгляд от земли. Смотрю вновь перед собой, потому что в том окне на пятнадцатом этаже появляется большой лист ватмана с надписью черным маркером:       «Ты куда? А покурить?»       Ловлю себя на мысли, что это адресовано мне, и то, что реально не мешало бы покурить. Последний раз. Это нужно. Обреченно хлопая себя по карманам, вспоминаю, что забыл купить сигарет. Идти в ларек, а потом обратно сюда и повторять все вновь будет совсем не то. После этого и передумать недолго. К тому же, это будет весьма глупо и нелепо. Пока я пребывал в размышлении, в окне появилось новое сообщение:       «Принести???» и номер телефона, видимо, он догадался, что с сигаретами я промахнулся, поэтому ждал моего ответа.       Стою и не могу поверить, что эта хрень происходит со мной, потому что это больше напоминало какую-то побочку от моих антидепрессантов. Тяжело выдохнув, я вытащил мобильник из заднего кармана брюк около минуты всматриваясь в его темный дисплей. Решившись, я неохотно вбил цифры в телефон, будто от каждого нажатия мне выламывало палец, и ткнул на кнопку «вызов», осторожно поднеся трубку к уху.       Сразу же после первого гудка я услышал достаточно приятный спокойный голос, без тени волнения:       – Привет, сделай кофе, а сигареты я занесу.