Метеоритный дождь

С каждым днем ее удар становится все более верным, более поставленным. Благодаря Стиву — а может, просто чтобы не разочаровывать его — Ванда начинает каждый день проводить часа по три-четыре в зале. Отрабатывать приемы не только с ним, но и в одиночку. Уж если ее взялся тренировать Капитан, то результаты показать она должна. Да и когда она бьет кулаками грушу, боль притупляется. Глаза не щиплет от слез. Накатывающая усталость застилает сознание и уносит боль. И струящийся по телу пот кажется избавлением. В тренировочном зале она другая. Стойкая, настойчивая. Такая, что все Мстители удивляются, как сильно она меняется вне его стен. Натягивает рукава водолазок до середины ладони, скрещивает руки на груди и взор тупит вниз. За пределами тренировочного зала ее снова накрывает с головой. Особенно ночами, когда из ее комнаты разносятся настоящие вопли. Сдавленные, в подушку. На надрыв. Такие, что Наташа просыпается и пялит глаза в потолок. Такие, что Роуди садится на край кровати и не может еще долго заснуть. Такие, что Сэм резко дергается и пытается нащупать свои крылья. Такие, что Вижн приходит к ней и будит. — Все хорошо, — врет Ванда, едва шевеля губами. — Правда, я не стою такого большого внимания. Взгляд на него она поднимает дикий. Так, будто она какая-то сумасшедшая. И радужка вспыхивает кровавыми всполохами. Все же Вижн остается, не уходит. Чуть двигается от нее на кровати, стараясь не нарушать личное пространство. — Расскажи мне, что такое смерть, — говорит он так спокойно, почти хладнокровно, что у нее ком в горле встает. — Я хочу понять, что вы чувствуете, когда другие умирают. Что ты чувствуешь. И почему-то она рассказывает. Подбирает под себя ноги, усаживается на другом краю кровати и принимается рассказывать ему все, что сидит у нее глубоко в душе. Все то, что она не может рассказать остальным. В чем — отчасти — трудно признаться даже самой себе. Говоря о смерти с синтезоидом, Ванда чувствует, как все накопленное вырывается наружу. Наверное, остальные члены команды ему благодарны. За то, что он прекратил ее ночные крики. Крики, которые преследуют ее вот уже на протяжении дней пяти. Ночей, а не дней. Вид у Вижна всегда такой почти философский. Задумчивый и ужасно сосредоточенный. Этот вид не меняется, когда у нее вырываются рыдания, когда она нервно смеется, когда на лице появляется горькая улыбка. Он слушает, впитывает, пытается и правда понять. И не лезет со своими вечными советами. За это она ему очень признательна. Вслух не говорит, лишь одними глазами. А утром снова влезает в тесную тренировочную форму и загоняет себя в зале. Почти укладывает Стива на лопатки, как только дело доходит до спарринга. — Делаешь успехи, Максимофф, — сухо хвалит ее Наташа с другого конца зала. Стив улыбается. И Ванда тоже улыбается. Ломаной такой улыбкой, через силу. Но что-то внутри нее и правда радуется. Ей удается проявить себя, ей удается быть настоящим воином, а не вечно плачущей забитой девочкой. У нее получается. И только от собственной фамилии бросает в дрожь. Потому что о нем напоминает все. О нем напоминает даже звук собственного имени. Если бы она только помнила наутро, что во сне звала его на родном языке. Что во сне всегда говорит с ним на родном языке, тихо шевеля губами. Все сны утром забываются. Отчасти оно даже хорошо. Так меньше боли. Насколько возможно. — Называйте меня Ванда, — просит она, все же решается. — Пожалуйста. Романофф сухо кивает. От нее добиться одобрения — уже победа. Большего и не стоит ждать. Большего и не нужно. Даже одобрение ее, если уж совсем честно, тоже не нужно. С ней сложнее всего. Зато Стив говорит: — Хорошо, Ванда. Продолжим? И она снова принимает боевую стойку, готовая к нападению или обороне. Тренироваться со Стивом просто. Он всегда такой доброжелательный. Именно это слово. Другие описывают его не в полной мере. И заботливый, что ли. Проводить с ним в зале часы — то, что ей сейчас нужно. Даже когда все уже расходятся, и они остаются вдвоем. Особенно, когда все расходятся. Ванда проводила бы в зале все сутки, если бы можно было. Потому что так она оживает. Так она старается быть сильнее. Не физически, морально. Выбивается из сил она не быстро. Но и спорить в выносливости со Стивом просто бессмысленно. В этом плане она всего лишь человек. — Отдохни, — говорит Роджерс, кивая в сторону скамьи. — Воды попей. Она вытирает пот со лба, проводит по волосам, собранным в хвост и смотрит своим пронизывающим взглядом. — Ты на нее совершенно не похож. Вы разные. Абсолютно. Это заставляет повернуться к ней. И напряженная линия бровей, сосредоточенный взгляд. И есть что-то растерянное. Ванда берет в руки бутылку воды и откручивает крышку. — Ты о ком? — спрашивает он. — Сам знаешь, — салютует ему бутылкой она. — Только слепой еще не заметил, как ты на нее смотришь. Не подумай, Наташа хоть и во взгляде не меняется, но еще как оттаивает рядом с тобой. — Ванда, — с упреком. На губах у нее улыбка. Такая по-детски наивная. Как у нашкодившего ребенка. Несколько глотков воды, и бутылка приземляется на свое законное место. — Что? — тянет она так, как будто ее поймали. — Только не говори, что все же лазаешь по мозгам, — неодобрительно качает головой. Воспитывает ее. Воспитывает так, как будто это входит в список его обязанностей. Улыбка от этого лишь шире. — Не буду, — соглашается Ванда. И все же добавляет: — Хватит ходить вокруг да около, Капитан. В конце концов, общие задания — это еще не свидание! Ох уж эта Максимофф. Все тут пошло кувырком с момента ее появления. Новая кровь, конечно, в устоявшемся течении — это хорошо. Но настолько все непривычно. — Так, ты уже отдохнула, — насмешливо говорит Стив. — Даже слишком. А ну-ка на маты! Со скамейки она поднимается быстро, практически подскакивает. И довольная, хитрая лиса. Стив думает, что она и правда еще девчонка по сравнению со всеми ними. И дело не в том, что Наташа старше Ванды на десять лет, например. Все в каком-то подходе. В образе мыслей. Они-то все уже давно заржавели, покрылись налетом и огрубели. Спасение мира обрубает что-то внутри. Учит быть другим. А Ванда — она пока всего этого не хлебнула. Хотя уже умудрилась потерять самое близкое. Уже лишилась своего близнеца. Одно то, что она способна улыбаться, стоит дорогого. И пускай она улыбается, подтрунивая над ним. Над ними и «слишком очевидными» чувствами к Романофф, как она сама говорит. Пускай. Если это заставляет ее улыбаться, то он и ни слова ей не скажет. Ванда старается не думать. Тупо ходить на тренировки, закидывать в себя еду, потому что нужно, а не потому что хочется. Она старается существовать, полностью отключив мозг. Способность думать и размышлять. Иначе хочется вжаться в кровать и реветь до состояния неконтролируемой истерики. Иначе смириться не получится. Ей необходимо помнить, предать забвению своего близнеца было бы крайне эгоистично — разве он поступил не эгоистично, когда подставился под пули? — но стоит ей только позволить себе думать, как все мысли снова о нем. Об этой дурацкой и совершенно бесполезной смерти. А там всего немного, чтобы угробить саму себя. Ей надо жить. Просто надо. Зачем, почему, для чего — лучше не задумываться. Она совершенно не замечает перемены в поведении Стива. Что он бросает в ее сторону настороженные взгляды и чуть чаще одергивает Романофф, если вдруг та вставляет какие-то резкие фразы. И уж тем более она не замечает, куда он исчезает каждый раз после тренировки. Слишком внутри себя, слишком сильно запретила себе что-то видеть, слышать и чувствовать. Ей бы справиться, ей бы только справиться. В этот раз то же самое. Он задерживается в зале чуть дольше. Перешнуровывает кроссовки, пока она собирает вещи. И выжидает еще минут пять или шесть после того, как она выходит. Хоть Ванда и пообещала не залезать ни к кому из них в голову, ее телепатию все равно не стоит списывать со счетов. Ей хватит мгновения. Доли секунды, чтобы все понять. Тогда будет только хуже. Лишь больнее. А именно от боли ее сейчас и необходимо оградить. С нее уже хватит. Он спускается на несколько этажей вниз и двигается по коридорам слишком быстро, наверное. Надо бы спокойнее. Надо бы размереннее. Правда, все и так знают. Все, кроме Ванды. И в этом есть доля риска. Колоссальная, пожалуй. Похоже, он совершил ошибку, когда рассказал другим. Хватило бы уже того, что знает Наташа. Но держать в себе не просто, позволить другим винить себя тоже не так просто, как он думал изначально. Дверь поддается мягко, и дежурной улыбкой его встречает Хелен Чо. Кивает, давая понять, что сейчас подойдет, несмотря на его жест не торопиться. Реанимационное помещение. По крайней мере, сейчас оно выглядит именно так. Раньше Старк использовал его под какую-то свалку. Или держал гоночные машинки на радиоуправлении. Для Стива это почти одно и то же. А сейчас свет приглушенный, аппаратура и у дальней стены койка. Реанимационная. Сделали все, что смогли. И все еще пытаются. — Как все продвигается? — интересуется он через пару минут, как только доктор останавливается рядом с ним. — Есть изменения? Хелен щелкает ручкой и кладет ее в нагрудный карман. — Стабильно борется. Проблема в том, что все наши препараты выводятся из его организма быстрее, чем начинают работать. Я могу что угодно в него вливать, но он все равно останется один-на-один со всем этим. Либо его метаболизм справится, либо нет. От нас почти ничего не зависит. Стив хмурится. Он не знает, как долго сможет скрывать это от Ванды. Не знает просто потому, что за долю секунды она может влезть к нему в голову, а возможностей у нее предостаточно: видятся они каждый день. — Значит, ничего конкретного сказать сейчас нельзя? Встречается с ним взглядом Хелен почти сразу же и качает головой отрицательно. В ответ Стив шумно выдыхает. Почти обреченно. — Капитан, надеюсь, вы понимаете, что говорить ей сейчас не стоит? — произносит она спустя несколько секунд молчания. — Один удар уже был. Если мы дадим ей надежду, а потом он сдастся, перестанет бороться и умрет, это будет еще один удар для нее. Она будет… — Морально уничтожена, — продолжает за доктора Роджерс. — Да, я понимаю. Спешный взгляд в сторону лежащего на койке Пьетро перед тем, как выйти. И мысленное: «Не сдавайся, парень. Ты просто обязан выкарабкаться». Ничего точного. Если бы, допустим, дней через пять был обязательно конкретный результат (жив-жив, мертв-мертв), то было бы в разы проще. А пока ему остается надеяться, что Ванда и правда слишком погружена внутрь себя, чтобы не поддаться внезапному порыву и не поковыряться в чужих мозгах. Скрывать от нее то, что ее брат не так-то и мертв, у Стива нет никакого права. Он понимает это, оно гложет его, обгладывает кости и обсасывает разум. Но правильно сказала доктор Чо, он не может вложить ей в руки ложную и обманчивую надежду. Девочке нужно спокойствие и душевное равновесие. Мнимая надежда пошатнет ее лишь. Не даст ничего определенного. Определенного в жизни Ванды сейчас вообще не так много. Она хорошо знает, что будет делать в течение дня. Но все это исключительно на уровне поесть-потренироваться-поспать. И ближайшие дни представляет себе в примерно таком же ключе. Не сойти бы с ума — уже хорошо. И всякий раз, когда в дверь ее комнаты кто-то стучит, она дергается. Красный ворох магии вокруг нее гаснет моментально, она словно возвращается на землю. И кто бы там ни был — Наташа, Клинт или Вижн, — она всегда отрицательно мотает головой и врет, что слишком устала для того, чтобы выйти и провести с ними время за каким-то пустым и бессмысленным занятием. К ней они добры, на том и спасибо. А вот друзей у нее никогда особо не было, да и совсем не для нее сейчас думать о том, чтобы завести друзей. Намного проще и привычнее выйти из комнаты ночью. Когда вероятность наткнуться на кого-то сводится к минимуму. Быстро перекусить, возвращаться снова в зону, в зону своего комфорта. Если от комфорта еще что-то осталось, конечно. Ручка двери поддается легко, и на пару секунд Ванда даже удивляется, что никто еще не догадался запирать ее на ночь. А что? Вполне логично. По крайней мере, она бы точно запирала подобную себе. Чтобы никаких проблем за ночь. Хотя от мысли, что снова может находиться взаперти, она едва заметно сжимается, выскальзывая из комнаты. Слишком много дурных ассоциаций. Дорога до кухни Старка не такая далекая. Да и неслышно ее совсем. Неслышно, как она передвигается по полу, мягко ступая в носах, а порой и скользя по поверхности на поворотах. Пол скользкий. Паркет, паркет, начищенный до идеального блеска паркет. Вряд ли Старк все тут сам чистит. У него столько денег, что уборщица для него — даже не пункт в графе расходов. Задумавшись о том, кто и как долго убирает все это помещение, Ванда не сразу слышит чужие голоса и чуть ли не вылетает, скользя носками по полу, за угол. Вовремя тормозит рукой за стену и замирает, прижимаясь спиной к той же стене. Роджерс и Романофф. И ей бы развернуться и уйти. Не такая она и голодная, если быть честной. К тому же, нехорошо это — подслушивать или лезть в чужую жизнь. Ее никто не звал. Ее ушей тут быть не должно. Почему тогда она до сих пор не пошевелилась? Лишь чуть напрягает слух и старается дышать не так шумно. Чтобы звуки собственного дыхания не мешали слушать чужие голоса. Не такие близкие, не такие громкие. — Ты как сам? — голос у Романофф твердый. Сдержанный, но все же заинтересованный. — Зря мы от нее скрываем, — отзывается Стив. — Неправильно это. У нее есть право знать. Больше, чем у нас. — Стив, мы уже это обсуждали. — Знаю. Но ты поставь себя на мое место. Каждый день я все равно что вру ей, смотря в глаза. Ванда не сдерживает себя лишь на мгновение. Пускает незримо-красные нити за угол. В самое сознание. Картины, проносящиеся в голове Капитана, встают у нее перед глазами. Бегут быстрее, чем проходит пара секунд. Глаза расширяются, она ладонью закрывает рот, затыкает себя, чтобы не испустить вопль, а ноги подкашиваются. Она оседает, сама не понимает как. А голоса все тише и тише. Пока не смолкают совсем. Вмести с тихими, удаляющимися шагами. Ее трясет. И она сильнее вжимает ладонь в собственное лицо. Так, что до боли. Так, что челюсть начинает ныть. И в голове как на повторе зацикленная запись: «Не может быть, не может быть, не может быть». Вранье все. Не может быть такого. Не может и все. Вранье. И точка. Если бы это и правда было всего лишь вранье, то она бы не была сейчас в таком состоянии. И ладонь кажется отчего-то влажной. Слезы из глаз — сама не заметила как. Она влезла к нему в голову. Влезла. Не спросила и не получила ответ. Тогда бы все точно можно было списать на вранье. Сознание другого человека ей не соврет. У Ванды есть гарантия, что увиденное в голове Роджерса — реально. У Ванды есть гарантия и совсем нет сил, чтобы подняться на ноги. Ее потряхивает мелкой дрожью. И страшнее от того, что это может оказаться сном. Потому что если она просто уснула или заблудилась в потоках собственного сознания, то этой злой шутки она не перенесет. Она скулит себе в ладонь. И хочется заставить себя заткнуться. Отвесить оплеуху. Больно ударить по лицу. Не издавать никаких звуков. Не выдавать себя. Не привлекать внимание, сколько бы сейчас ни было времени на часах. Пока все это резко не прекращается. Пока непонятно откуда не берутся силы. Она поднимается на ноги решительно. А в голове уже все сформировалось: ей нужно увидеть брата. Ей нужно попасть в эту чертову комнату и удостовериться, что он и правда там, что с ним все будет хорошо, что он вернется к ней. Что его ей вернут. И жизнь снова наполнится нормальными мыслями, смыслом, а не автоматическими движениями и простой установкой в мозгу — «надо жить дальше». Главное — вести себя тихо. Странно, что соображать еще может при все этом. Странно, что задумывается о том, что ее будут пытаться остановить, как только кто-то поймет, куда она собирается влезть. Ванда быстро прикидывает, сколько времени нужно Наташе и Стиву на то, чтобы уснуть. Даже если они не сразу разошлись. И решает оставить их на закуску. Они будут последними. Потому что применять грубую силу собственной магии ей не хочется. Пусть лучше уснут сначала. Так будет проще. Проще и безболезненно. А еще — безопаснее для них самих. И без особых последствий для нее. Ей бы найти часы, чтобы знать, который час. Чтобы все прикинуть и рассчитать. Но об этом она уже не задумывается. Ванда одержимая. Одержимая этой никак не успокаивающейся в мозгу мыслью — увидеть Пьетро. Ей нужно это больше, чем она сама себе в этом отдает отчет. Больше, чем понимает. Ей просто нужно. А какая цена — ее не волнует. Потом пусть хоть спятит. Но прежде увидит его. И никто не посмеет ее остановить. Комнаты команды, личные спальни разбросаны по зданию. И времени на это уходит слишком много. Она не заходит в каждую. Лишь приоткрывает дверь и замирает на пороге. Легкое движение пальцев, морок тонкими, полупрозрачными струями подчиняет чужую волю, туманит сознание, усыпляет лишь сильнее. Никто и не заметит, что она пролезла к ним в сны. А когда заметят, то будет слишком поздно. Она уже будет вместе с братом. После этого они уже не смогут не пусть ее, после этого она будет знать все. И ни за что не отойдет от его койки, пока он окончательно не придет в себя. У них не останется выбора. Все слишком расчетливо, четко и хладнокровно. Ванду пугает это. Пугает то, каким монстром она способна сделаться. Но она не останавливается. Оставляет последней Романофф. И сначала даже думает, что лучше ее не трогать. Вряд ли так станет ее оттаскивать силком. От этой мысли хочется нервно усмехнуться. Станет. Наташа, если понадобится, и ногу сможет ей сломать, не моргнув. Ее комната — последняя. И что самое неожиданное для Ванды, так это то, что та не спит. Не спит и не собирается в ближайшие минут десять-пятнадцать точно. Ванда мнется за дверью, сосредоточив взгляд через тонкую полоску едва приоткрытой двери. У нее нет выбора. Она не хотела. Она ведь даже не знает, больно ли это, когда она так беспардонно вмешивается в чужое сознание. Желание увидеть Пьетро отбивает напрочь все остальное. Именно оно подталкивает к тому, чтобы осторожно приоткрыть дверь чуть шире и пустить красные всполохи дыма в сторону Романофф. Затуманить ее сознание. Кроваво-красная дымка обволакивает голову, проходит внутрь и бережно окутывает тело. И Наташа теряет сознание — или засыпает, Ванде бы хотелось верить, что просто засыпает — и падает грузно на пол, расслабив мышцы. Ей бы поторопиться. Бросить все и уйти. Бежать даже. Но Ванда почему-то заходит в комнату и с трудом укладывает Наташу на кровать. Закидывает сначала туловище, потом ноги. Смотрит своими алыми от магии глазами в каком-то трансе. На открытые глаза женщины. И закрывает ее веки. Так она выглядит не так страшно. Ванда дергает головой, сгоняя с себя это наваждение. И спешно устремляется из комнаты. Ее время на исходе. А она им так раскидывается. Чертово помещение найти никак не удается. Ванда ругается себе под нос. Грязно. На родном языке. Ей нужно было как следует изучить сознание Роджерса, а потом пускаться в эту авантюру. Она как дикий зверь мечется по этажу. Пока не понимает, что ей нужно на другой. И когда она находит нужную дверь, то разочарованно стонет. Стон этот больше похож на рычание раненого животного. Нет ручки. Нет блядской ручки. Ванда ладонями бьет по стальному пласту. Тяжелому, капитальному. Пытается пальцами отжать дверь в сторону. Открыть ее. Откупорить. Злится. Злится и чувствует полную беспомощность. Ей нужно внутрь, вашу мать! Багряная магия не может пройти сквозь дверь. Она бьется о нее так же беспомощно, как и ее владелица. Раз за разом натыкается на препятствие. Что это за чертов металл, что она не может с ним справиться? Кто и что здесь сделал, что ей не под силу справиться? Ванда теряет остатки контроля. Молотит кулаками по закрытой двери. Срывает глотку криком. И магией разбивает панель управления, что никак не поддается. Ту, что рядом с дверью. Снова и снова пытается открыть дверь. Ногти ломает до мяса. Так, что пальцы болят. Так, что на двух из них капли крови. Ее обошли. Обставили. Обыграли. Они все сделали, чтобы она не смогла к нему попасть. Ей нужно. Нужно. Неужели они этого не понимают. Сколько вот так она долбится в дверь, Ванда не знает. Лишь спустя долгое время безвольно оседает на пол и смотрит в точку прямо перед собой. Не замечает, как магия ее обволакивает. Не замечает, как рядом с ней собираются люди. Больше она не видит, что происходит прямо у нее под носом. Ей нужно к брату. И если они ее не пустят к нему, то она найдет способ оказаться рядом с ним. Найдет. В этом нет никакого сомнения. Она не замечает, как ее зовут по имени. Практически не чувствует, как ее трясут за плечи. Сначала осторожно, а потом все сильнее. Потом вспышкой резкой чужие глаза прямо напротив нее. — Ванда, ты слышишь меня? Слышишь? Голос Роджерса. Точно. А где-то рядом Романофф матерится по-русски. Точно. Так и есть. Мир за Роджерсом размазывается. И сам он начинает размазываться. Плыть. И голос его эхом. Она улыбается. Безумной улыбкой. Магия начинает греть. Просто жечь. И она заходится в почти безумном смехе. Ровно до тех пор, пока ее грубо не встряхивают мужские руки. — Ванда, ты слышишь меня? Мир медленно встает на свои места. И она смотрит на мужчину четко перед собой. Это не Роджерс. У мужчины резкие черты лица. Жесткий взгляд. И безумно пугающая схожесть с ее братом. Потоки информации текут в ее голову. Новая реальность наполняет ее фальшивой памятью, забивает голову, чтобы она смогла все осознать. И Ванда широко улыбается. Безумно. И с языка срывается фраза, всунутая ей в рот этой реальностью: — Разумеется, Эрик. И еще: — Можешь не сомневаться, твои секреты умрут вместе со мной. Мужчина сдержанно и одобрительно кивает, тут же выпустив ее из собственной хватки. Отходит на пару шагов в сторону и разворачивается к ней лицом: — Если ты что-то скажешь ему, то пожалеете оба. Я найду способ сделать так, чтобы вы никогда больше не увиделись. Она теряется, а реальность снова подпихивает нужные слова и вставляет прямо ей в рот: — Будь спокоен, отец. Я не скажу брату, что твой маленький грязный секрет – это причастность к нашему рождению.