Метеоритный дождь

Ноги ватные, она идет словно и не по полу, а по мягкому матрацу, который прогибается, грозясь порваться, под каждым ее шагом. И адская, непереносимая головная боль. Поигралась с реальностью, и хватит. Теперь очередь реальности играть с ней. В висках что-то трещит, отдавая в затылок. На мгновение этот звук настолько преломляется, что ей кажется, будто черепная коробка треснула. Столько информации, потоки строк бегут с такой скоростью, что Ванда еле удерживается за стену, чтобы не упасть на колени и не пролежать там, как забитая и медленно умирающая девчонка. Ей физически больно, она резко ощущает всю ответственность за перекрученную, вывернутую реальность. Она сделала то, чего не должна была делать. И теперь эта новая реальность знакомит ее со своими правилами, чтобы она смогла здесь существовать. Ломает ее, гнет под себя. Выстраивает все так, как здесь было до нее. До того, что она сделала. Не резко, постепенно. Порционно и мучительно. Милосерднее было бы с одного толчка и все сразу. Чтобы спятить. Превратиться в овощ, способный самостоятельно только дышать. Или даже и на это не способный. Безвольную куклу. Кажется, она почти согласна на такой исход событий. Лишь бы остановить все это и прекратить. У нее пальцы пронизаны той же болью, что и голова. И Ванда морщится, щурится, совсем не думая о том, что наткнись на нее кто в коридоре, это будет странно. Вгрызаться приходится в собственные воспоминания, чтобы новая реальность их не подчистила, заменив другими. До скрежета зубов, до ломоты костей. Отпускает так же резко, как все и началось. Ванда моргает несколько раз и выпрямляется, глубоко дыша. Боль забывается мгновенно. Все ощущения куда-то испаряются, в мыслях наводится относительный порядок. И она делает несколько глубоких вдохов и протяжных выдохов. Все получилось. Справилась. А потом резко пускается бегом по коридору. Ничего у нее не получилось, пока она не увидит доказательства обратного. Одного доказательство, одно единственное. Ей нужно убедиться, что это не сиюминутный выброс магии. Что ей удалось зацепиться в этой новой вселенной. Что та стабильна. Более или менее. Настолько, насколько может быть стабильна контролируемая ей вселенная. Ничего она не контролирует. Теперь эта вселенная контролирует ее. Как ненормальная, она распахивает двери в конференц-зал, больно ударяясь руками. Но эта боль идет в противовес той, что еще недавно готова была порвать пальцы. Как будто она знает, куда бежать. Как будто знает, что делать. Это все настолько странно, что можно спятить лишь от одних самоанализов. Но Ванда, наверное, и так спятила давно. Ей подобное не грозит. Полоумными глазами, ошалелым и потерявшимся взглядом она пробегается чуть ли не по каждой фигуре, а все они — все присутствующие мутанты поворачиваются в ее сторону. Какой же ненормальной она выглядит сейчас в их глазах. Не имеет значения, потому что взгляд останавливается резко. Мужчина. Совершенно седой, его белые волосы пятном на фоне остальных. Единственный, кого она узнает самостоятельно, без помощи, без навязчивых подсказок вселенной. — Пьетро… — похоже, что получается даже без звука. Лишь выдох и шевеление губ, не больше. Она кидается к нему на шею, преодолевая расстояние между ними порывисто, и далеко не сразу замечает, что эта безумная беготня сбила все дыхание, что на нее все еще смотрят странно, а вместе с ними и ее брат. — Ванда, ты в порядке? — слышит она и начинает мотать головой, как будто это может заставить ее перестать реветь, как будто это поставит все мысли на место, как будто она сейчас снова проснется, а рядом с ней будет сидеть Вижн и обязательно выслушает обо всех ее кошмарах. Пальцы нащупывают его волосы, и она смотрит на них, как одуревшая. — Волосы… — получается сбивчиво и местами неразборчиво. — Твои волосы. Ты абсолютно седой. Он прочищает горло и проводит ладонью пару раз по ее голове, будто пытается успокоить. Будто ей необходимо, чтобы ее успокаивали. — Я всю жизнь седой, Ванда, — понижает он голос, видимо стараясь не привлекать внимание к этому факту. Яркой вспышкой в голове: он с детства этого стыдится, с детства считает это признаком уродства какого-то, своей неполноценности. И только теперь она наконец смотрит на его лицо. — Десять минут, и ты сможешь рассказать, что произошло, договорились? Надеюсь, это был не очередной срыв? Точно. У них было какое-то собрание, а она так беспардонно ворвалась. Точно, да. И как-то заторможено начинает соображать, что не просто так ее здесь не было. Ее не должно было быть на этом собрании. Как и Эрика. И вряд ли это элементарное совпадение. Женщина с синей кожей — Мистик, ее зовут Мистик — смотрит на нее чересчур пристально и губы в полуулыбке выгибает. Этот взгляд Ванда будет еще долго помнить. Почему-то он впечатывается в память отчетливым и ярким пятном. Как в замедленной перемотке она отрицательно качает головой и выпускает его из объятий. Успокаивает исключительно то, что он отпускает ее ни мгновением раньше. Это он. Она нашла его, она смогла найти его. Как замороженная она стоит еще какое-то время, а потом медленно направляется в сторону выхода. И все смотрит на него, не может перевести взгляд в сторону. У нее есть второй шанс. И она молча смотрит, как он поворачивается к ней спиной, упирается ладонями в поверхность стола и начинает что-то говорить. Смысл фраз она уже не улавливает, да и улавливать не хочет. Ее не должно было здесь быть, значит, и интересовать все это не должно. Дверь за собой она закрывает тихо. И совершенно не замечает еще один внимательно-настороженный взгляд. Мягкий, практически заботливый. Ванда и до конца коридора пройти не успевает, как девушка с яркими зелеными волосами осторожно выскальзывает из зала и следует за ней. Она чуть повышает голос: — Ванда, подожди! Что-то в этом голосе такое родное, что заставляет ее все же остановиться и развернуться. И так и стоять, пока та ее не нагоняет. — Все хорошо? Ты выглядела перепуганной, — произносит она заботливо и руки в карманы брюк засовывает. Ванда подтирает с лица остатки влаги и зачем-то даже пытается улыбнуться. Что-то словно подсказывает, что ей стоит быть крайне доброжелательной. Мысли путаются, найти ответ на свой вопрос не получается. — Все в порядке, — отмахивается она. Ей в ответ звучит почти неловкое: — Я просто подумала… Ты всегда можешь на меня положиться. Пьетро, конечно, меня не любит. Хотя «не любит» — мягко сказано. Но я всегда рядом, если что. Она мягко касается плеча Ванды и пару раз проводит по нему ладонью. Улыбка сконфуженная, а на дне радужки плещется забота. Настоящая. — Знаю, — уверенно отвечает Ванда. И вселенная снова подпихивает нужные слова: — Лорна, не переживай, правда. И не слушай ты Пьетро. Он тебя недооценивает. На самом деле он не такой злой, каким хочет казаться. — Но ему точно не нравится тот факт, что появилась свежеобретенная сестра, — усмехается Лорна, почти фыркает. — Какая-то нездоровая ревность. Как будто я могу одним своим существованием изменить то, что вы близнецы и всегда были близки. Паранойя у него, честное слово. Улыбка на лице Ванды становится чуть шире. Она говорит: — Он успокоится, дай ему время. К тому же, не так просто смириться с тем, что у вас есть сестра, когда вы привыкли всю жизнь считать, что остались только вдвоем против всего мира. Ты смирилась с тем, что есть мы. Ему так же придется смириться с тем, что есть ты, — Ванда заправляет прядь ярких волос за ухо сестре, сама не знает зачем, улыбается тепло. И добавляет: — Не переживай. Я буду в порядке. Теперь точно. Когда Лорна возвращается обратно в конференц-зал, Ванда уже уверена на сто процентов, что к вечеру у нее ужасно разболится голова. Или к ночи. Да даже через пару часов. Мысли путаются, пальцы снова начинают дрожать, и она боится, как бы очередной поток магии не вырвался и не снес все на своем пути. Она должна держаться за эту вселенную. За реальность, которую выкрутила, создала из другой. Обязана. Обратно она не хочет. Что угодно, но не обратно. Больше не справится ночами изводить себя. Больше не выдержит. Ей нужна вторая половина, чтобы нормально жить. Ей нужен ее близнец. И если пришлось вмешиваться в структуру материи ради этого, терпеть ужасную боль, почти невыносимую, то она не позволит магии отрекошетить, ударив куда-то под дых. Теперь эта вселенная — единственная. Доминирующая, основная, главная. Другой никогда не было и быть не может. Теперь она успокоится, теперь она придет в норму. Как и сказала Лорне. Все снова будет хорошо. Просто потому, что она больше не одна. И больше никогда не будет одна. Она знает, каково потерять Пьетро. Знает. Предпочла бы не знать. И теперь она не позволит забрать его. Она выше смерти, она может перекроить канву вселенной. Она может управлять мирами. И Клинт был прав — она намного сильнее, чем сама считает. Сейчас видит это настолько ясно, настолько отчетливо, что на мгновение кажется, будто нет ничего невозможного. Будто она может абсолютно все. Абсолютно. У нее ужасный туман в голове, в сознании, в мыслях. Ванда приваливается к стене и зажмуривает глаза. Выкинуть, ей необходимо выкинуть из головы любые воспоминания из прошлого. Их никогда не было, их просто не существовало. Страшно. Почему-то страшно добровольно отказываться от всего этого. Она помнит перепуганного Роджерса, напряженную Романофф. Помнит. И отчетливо, ясно. Чужие шаги гулкие. Бьют по голове. Собрание, похоже, закончилось, и теперь все расходятся. Она пальцами тянет пряди волос и заставляет себя открыть глаза. Поток воздуха приводит в чувства, рядом стоит брат. Ванда дергается. Она почти отвыкла от того, как он всегда неожиданно появляется рядом. — Не делай так больше, — произносит она чуть резче, чем хотела. Он хмурится, не понимает. Он всегда так делает. Что не так? — Но я же… — начинает Пьетро. Ванда снова стискивает его в объятиях, прижимается и гонит от себя все мысли о его смерти. Их быть не должно в голове. Он не умирал. Он никогда не умирал. Он с ней, ничего не было. Ни пуль, ни кровавых пятен на одежде, ни многочисленных дыр в его теле. Зажмуривает глаза до боли и пальцами крепко стискивает ткань, мнет в руках, ощущая родное тело рядом. Не было ничего. Не было. — Что происходит, Ванда? — обеспокоенный голос. Тон напряженный, отчасти напуганный. Она чуть отстраняется. Чтобы отрицательно покачать головой и как-то тупо губами прижаться к его губам. И слишком поздно на задворках сознания: она не имеет ни малейшего понятия, каких отношения их связывают здесь. Но ей плевать. Ей так плевать, она почти думать нормально не может из-за манипуляций с канвой вселенной. Но его ладонь мягко касается ее щеки, губы чуть теснее прижимаются к другим губам. А по ее телу разливается теплотой приятное осознание: вне зависимости от вселенной они всегда будут вместе. Во всех мыслимых и немыслимых смыслах. Она отстраняется первой и смотрит на него ошалелыми глазами. Все еще не верит. Все еще до конца не может поверить. — Что случилось? — в который раз спрашивает Пьетро. — Ничего. Нет. Все нормально, — тараторит Ванда сбивчиво. — Мне так не показалось. В глазах не удивление, почти испуг. Потому смотрит в сторону куда-то. Не пугать его, не путать. Пьетро пытается понять, что с ней происходит. А она прижимается к нему, чтобы взгляд спрятать, чтобы снова удостовериться, что это он, что все хорошо, что они снова вдвоем. И он обнимает ее так привычно, эти объятия успокаивают. Всегда успокаивали. — В голове какая-то каша, — признается она. — И я соскучилась. Вот и все, ничего больше. И он ей верит. Она улавливает это по взгляду, по расслабляющимся мышцам. Столько мельчайших деталей, которые позволяют ей это заметить. Он ей верит — и это главное. И она начинает даже верить сама себе. Сжимает его пальцы в своих, когда они идут дальше по коридору. Все почти не поменялось. Почти. Всегда рядом, всегда настолько близко, что этой невольной близостью смущают окружающих. Практически вплотную прижимаясь к его руке. Рядом — спокойно. Рядом — комфортно. Сейчас ей как никогда необходимо быть рядом с ним. Чтобы успокоиться, чтобы прийти в норму. Для психической уравновешенности ей необходимо лишь присутствие близнеца рядом, ничего больше. И не имеет значения, что она как-то уж слишком отчаянно сжимает его ладонь в своей. Он не замечает, а если и замечает, то ничего ей не говорит по этому поводу, не акцентирует внимание. Сложнее намного заново привыкнуть. Выстроить в своей голове мост от одних событий до других. И все же чувствовать себя по-настоящему счастливой, а не притворяться. Ванда не может притворяться, не хочет. Она периодически затаскивает его в какую-то подсобку, ночами практически поселяется в его спальне. И целует жадно, отчаянно. Так, будто дышать трудно. Будто может дыру заполнить его поцелуями, его руками на собственной коже. Может, еще как может. Пальцами перебирая его волосы, она почти что верит этому миру. Бедрами прижимаясь к его бедрам, движениями в такт. Испариной на коже и приятной усталостью. Всем этим она не просто заставляет себя верить. Ей и правда верится, ей и правда намного легче. Пальцы их крепче переплетает он, и она улыбается невольно. Переделка мира ничего поменять не в состоянии. Они — константа. Их не изменить, они все равно будут вместе. Странно, неправильно, калечено. Но вместе. По единственно-возможному сценарию, что заложен был где-то вне пространства и времени. Окружающее она изучает будто по учебнику. Ночами спит неспокойно, а утром просыпается с тяжелой головой. И мысли все заполнены новой информацией. Не выпустить бы магию. Не дать бы вселенной треснуть. Она прижимается к спящему брату и старается впитаться в ткань мироздания. Стать естественной частью всего этого. Реальность ее не пугает. Ее пугают собственные возможности. Опять, снова. И она мысленно радуется, что не будит случайно Пьетро. Потому что отвечать на его вопросы она не готова. Потому что она слишком много не может ему сказать по каким-то негласным законам. Не стоит ему знать. И это не вранье даже, не обман. А утром он все равно говорит: — Эрик считает, что необходимо проучить тех, кто держал в камере новеньких. Он говорит: — И я с ним согласен. Говорит: — Ванда, ты понимаешь, что с ними поступали так же, как и с нами в свое время? Мы не можем игнорировать то, что к мутантам относятся как к изгоям. Мысли о прошлом как-то странно переплетаются с мыслями о настоящем. Она скачет от Мстителей к Братству Мутантов. Сравнивает, пытается анализировать. И она кивает, обвивает его шею руками, льнет ближе. Как же хочется остановить все на пару дней. Как же хочется избавиться от всего этого и всего лишь остаться с ним вдвоем, чтобы навсегда вытравить из памяти всю ту боль. Чтобы очистить сознание и восстановиться, прийти в норму. Не до Эрика ей. Совсем не до Эрика и всех его планов, мыслей, решений. Зато суть разговора хоть немного оттесняет посторонние нити происходящего или произошедшего, что совершенно не покидают ее голову. — Ты считаешь, что он делает правильно? — практически шепотом, когда выпускает Пьетро, когда отстраняется. — Думаешь, это правильно — наказывать все человечество за ошибки жалкой горстки ублюдков? Вспылить ему ничего не стоит. Пара вспышек голубого, серого, почти белого по комнате. Потом он замирает, вроде как переводит дух или пытается мысли привести в норму. Ванда усаживается по-турецки и внимательно смотрит на него. — Ничего я не считаю правильным. Не знаю, что правильно, а что нет. Но те твари — ублюдки, как ты говоришь, — они издевались над детьми. Помнишь, каково нам было? И она мягко отзывается: — Помню. — Тогда ты должна понять, — быстро проговаривает он. — Люди заслужили наказание. Нас клеймят за нашу мутацию так, будто это был выбор. И я не могу сидеть молча и ждать, когда нас посадят в клетки, как диких зверей. Ее передергивает. Клетка. Она помнит клетки. Они сидели в двух разных камерах, разделенных стеной. Тогда казалось, что этому нет конца. Что они так и умрут там, никогда больше не увидев друг друга. В жизни Пьетро никогда не было тех камер. Необходимо помнить, что в его жизни ничего этого не было. Что в ее жизни тоже ничего подобного не было. Губы облизывает и снова поднимает взгляд на него. А он садится рядом с ней на кровать, касается ее ладони, сжимает крепко. И взгляд ее ловит. — Ты же знаешь: мы многим обязаны Эрику. — Мы многим обязаны Эрику, — эхом повторяет она. — Если бы не он, неизвестно, что бы с нами было, — он делает паузу, она внимательно изучает радужку его глаз. — Если бы выбор был за мной, мы бы давно уже ушли отсюда. Провели бы остаток жизни вдвоем, как и всегда хотели. У нее ладонь потеет, но убирать ее она не намерена. Лишь чуть подается вперед, когда он ее целует. И касается его щеки, гладит кожу. Наверное, где-то они и правда исключительно вдвоем. Без Мстителей, без Эрика, без войны вокруг и презрения. Его губы касаются ее лба. И Пьетро говорит: — Тебе же всегда так импонировали его идеи. Настолько, что я почти ревновал. Ванда улыбается. — Это благодарность, Пьетро. Благодарность за все, что он для нас делает. Знал бы ты его чуть лучше… — Узнаю свою сестру. Вечно пытаешься видеть лучшее в людях, — фыркает он в ответ. — Собирайся. Сегодня тебе пропускать собрание никак нельзя. Хотя я бы сбежал; не будь Мистик, никто бы и не заметил нашего отсутствия. Она не отпускает его ни на минуту. Прекрасно зная, что за эту минуту он бы мог обежать базу несколько раз, поесть и вернуться с украденной курткой одного из мутантов — просто чтобы поприкалываться. Слишком долго Ванда была одна, это сосущее изнутри чувство не покидает. И чертовски пугает. Потому она говорит ему, чтобы он ждал. Днем, вечером, ночами и по утрам — постоянно рядом. И она снова вспоминает, как смеяться. Как дышать спокойно и расслабленно. Ей нравится Лорна, и Ванда порой ловит себя на мысли, что это так странно, дико, непривычно, что в той ее жизни — прошлой, невозвратной, искусственной — сводной сестры не было. А Пьетро недовольно фыркает и всякий раз ту на место ставит. Он говорит: — Хватит уже играть в семью, Лорна. Он говорит: — Прекрати подлизываться и шагай давай отсюда. И Ванда видит, что далеко не все так просто. Она видит, как Лорна ощетинивается, старается не показывать, как больно он бьет ее своими словами, прямо под дых. Называть это ненавистью ей не хочется, но неприязнь — да, неприязнь стойкая. Быть подушкой безопасности между ними, быть сдерживающей стеной становится частью ее новой жизни. — Не надо, Пьетро, — мягко, но с нажимом. — Ты слишком резок. А Лорна как-то ломано, немного дергано улыбается, складывает руки на груди. Старается бросить ему вызов. Старается показать, что это он тут индюк напыщенный, что это он неблагодарная тварь, которая не ценит к себе хорошего отношения. — Нам всем необходима семья, — произносит Ванда, переводя взгляд с одного на другую. — Нам всем необходимо быть семьей. — У меня уже есть семья, — бросает Пьетро и уходит. Слишком быстро уходит. Так, что она не успевает ни сказать что-то в ответ, ни задержать его. Лорна пожимает плечами. — Наверное, — говорит она, — я зря стараюсь. Ему это не нужно. — Зато нужно мне, — убеждает ее Ванда. В конце концов она перестает сравнивать. Эта жизнь устраивает ее намного больше. Здесь нет столько боли, сколько было там. И Ванда убеждает себя, что той жизни никогда вообще не было. Что она всегда жила по этому сценарию. Что ткань вселенной никогда не рвалась и не перестраивалась. У нее получается. У нее это прекрасно получается, потому что воспоминания постепенно начинают ускользать от нее. Одни подменяются другими. Она смеется с Лорной, пьет вечерами с ней обжигающе-горячий чай и зачем-то улыбается, когда пересекается с Эриком. Среди мутантов ей ничего не угрожает. Рядом с Пьетро она снова находит свой баланс. И снова начинает пользоваться магией. По всяким мелочам, потому что может. Потому что для того ей и нужны способности, чтобы не бояться их применять. Ванда ловит себя на том, что подхватывает какие-то истории из их детства, которые раньше никогда не слышала. Теперь стойкое чувство — это все и правда происходило с ней. Память будто сама подтирает ненужные моменты, новая реальность заполняет образовавшуюся пустоту на свой лад. А потом она просыпается ночью в холодном поту. И кричит, кричит, хватается пальцами за волосы, поджимает колени и кричит. Боль ужасная. В голове, в теле, но хуже всего бьют воспоминания. Ванда задыхаться начинает. И дверь открывается, она слышит голос сестры. — Господи, Ванда, что произош… Потом глухой удар и звук рассекаемого воздуха. Почти сразу же. Это Пьетро отпихивает Лорну прямо в дверь, моментально оказываясь рядом с сестрой. Хватает ее за плечи, ладонями лица касается, она все равно смотрит куда-то мимо, ее отбивает, лихорадит. И их голоса каким-то замедленным эхом, почти на фоне. Как будто она не может настроиться на нужную волну. Как будто пытается поймать радиостанцию. Она приемник. Она приемник — не больше. Все шумит, перед глазами темные пятна, отливающие сине-фиолетовыми цветами, зелеными и желтыми, красноватыми. Взвизгивает и снова тонет в какофонии бессмысленного крика. — Пошла отсюда, — гаркает Пьетро на Лорну. — Как я могу помочь? — у нее голос на удивление стойкий, хотя ей бы стоило паниковать. Она сжимает руки в кулаки, готовая делать все, что он сейчас скажет, лишь бы Ванде полегчало. Он уничижительный взгляд в ее сторону устремляет: — Я сказал: проваливай нахер, ты на часть этой семьи. И тут же. Оглушительной тишиной. Затихает, Ванда перестает кричать. И Лорна наступает себя на достоинство, разворачивается и молча закрывает за собой дверь. Шумное дыхание, шмыгание носом — больше ничего. Слишком тихо, а в ушах еще звенит крик. Пьетро прижимает к себе сестру, гладит ее по голове. Срыв, он думает, что у нее обычный срыв. И его даже не смущает, не напрягает отсутствие магии, струящейся обычно из ее пальцев во время срывов. Два вдоха, три. Потом она резко ударяет его по груди. — Это ты во всем виноват, ты, — начинает кричать Ванда. Волосы падают ей на лицо, она бьет его открытой ладонью, кулаками. — Как ты посмел умереть? Чертов эгоист. Ты всегда думаешь только о себе. Удар по щеке, другой — по шеи, третий — по груди. Он крепче сжимает ее в объятия, не позволяя вытащить руку, чтобы снова ударить. Ванда бормочет в полузабытье. Она повторяет: — Умер. Как ты мог умереть и бросить меня разбираться со всем? Снова и снова: — Умер. Замирает и успокаивается достаточно быстро, несмотря на отчетливо всплывающие картины в подсознании. Она ведь видит, как свинец прошивает насквозь его тело. Как он падает. И чувствует, как будто снова что-то трескает и ломается пополам с оглушительным шумом. Вспышками яркими в голове: ГИДРА, эксперименты, Мстители, его смерть, ее попытки жить, ломающаяся реальность. Не понимает он, что происходит. И ее слова звучат абсурдно. Умер? Ерунда какая-то. Он бы знал, если бы нечто подобно случилось. Потому остается лишь поглаживать ее спутанные волосы под неразборчивое бормотание сестры. Она за него цепляется руками. И глаза зажмуривает до красно-желтых пятен, до боли почти. Даже себе отказывается признаваться в том, что происходит. В том, что неизбежно должно было произойти. Избавиться от своих воспоминаний невозможно. Вот они — нагнали ее, ударили под дых и повалили на землю.