Метеоритный дождь

Такое ощущение, что Эрик постоянно думает о мутации. Как одержимый, как ненормальный. И все эти его планы, они же не просто так всплывают. Он на самом деле продумывает все, просчитывает. А откуда он достает информацию о местонахождении тех или иных мутантов, Пьетро знать не хочет. Ему это не нужно, лишняя информация. И идеей это вылазки отец не менее одержим. Словно пленку на повторе зажевало у него в мозгу. Словно нет никаких других причин для существования. Лишь уничтожение людей. Уничтожение людей для того, чтобы те наконец осознали, что будущее им больше не принадлежит. Будущее лежит у ног мутации. Одного гена в ДНК, которым обладают избранные единицы. Лучшие из лучших. Пьетро странно называть этого человека отцом. С того момента, как Ванда все рассказала ему, он не до конца осознает, что очередная часть жизни была ложью. За мутацию в своем генетическом коде он его не винит. Должен бы, но почему-то не винит. Намного любопытнее тот факт, что они все продолжают играть в незнание, прикидываться на публике, что не являются друг другу никем. От подобной фальши на зубах что-то скрипит и слюну сплюнуть хочется. Сплюнуть прямо на асфальт перед собой, прилично так схаркнув. Привлечь внимание к себе, в очередной раз подразнить того, насколько нерадивый сын ему достался. Эрик говорит: — В этом здании наши люди. А Пьетро хочется прыснуть, он усмехается вслух, ловит на себе раздраженный взгляд отца. Кто сказал, что те мутанты буду благодарны? Кто сказал, что они захотят примкнуть к Братству, стать его частью? И наконец кто сказал, что им удастся вытащить их всех? Ах да. Дети. Там всего лишь дети, а как обращаться с напуганными детьми, он знает. Максимофф не были уже детьми, когда он их спас. Не были, но все равно чувство благодарности долго не отпускало и затуманивало рассудок. Эрик говорит: — Каждый знает, что делать. Чем быстрее все пройдет, чем менее безболезненно для Братства и будущих его членов, тем лучше. Своеобразная отмашка дана. Старт. И без возможности повернуть назад. Без кнопки «отложить», «отказаться». У них нет больше выбора, выбор уже сделан. Взять здание штурмом, но вытащить четверых. И если не вникать в геноцидные мысли Эрика, то идея вполне здравая, план вполне осуществимый. Пьетро лишь не нравится стремление того положить на алтарь жизни всех людей, не подверженных мутации, в здании. Всех, у кого нет гена «икс». Вот что его всегда напрягало, но он никак не мог этого понять. Вот что провально в философии Магнето. Сам он, конечно, так не считает. Оборачивается Пьетро лишь потому, что его внимание привлекает осторожно касание чужих пальцев к руке. Ванда смотрит ласково, но губах и намека на улыбку нет. Она всегда такая, когда дело касается очередной вылазки. — Осторожно, ладно? — произносит она. — И ты тоже, — кивает он. На пару коротких-длинных мгновений сжимает ее в объятиях, оставляет сухой поцелуй на ее лбу. И подрывается с места, оставляя за собой лишь пыль и ветер, серо-голубые всполохи. Глубокий вдох. Может даже показаться, что рядом все еще неуловимо пахнет им. Непроизвольно она хватает пальцами воздух. Куда уж там, он по меньше мере уже в нескольких сотнях метров, возможно, даже уже в здании. Ванда сглатывает ком, стоящий в горле. Реальность давит на нее, выбора почти не оставляя. Второй раз она не пойдет по одному и тому же сценарию. Иначе в чем же был смысл? Она медлит, периодически смотрит на Эрика и дергает край собственной одежды. Сначала должны расчистить вход. Там почти все. И Лорна тоже. А она должна стоять и ждать. Отец не смотрит, но стоит ей сделать пару шагов в сторону здания раньше времени, тут же заметит и одернет. Слишком из нее послушная дочь, так получается? Никогда бы раньше не сказала. Да и сейчас так не думает. Ванда видит рядом с ним Мистик, и с языка срывается чуть быстрее, чем она успевает подумать: — Мистик, — та голову поворачивает в ее сторону, желтые глаза пришивают к воздуху за спиной. Этот взгляд не из тех, что легко вынести, — береги их, хорошо? И быстрее, чем та успевает швырнуть ей в лицо свой ответ, быстрее, чем отец переводит на нее напряженный взгляд, она направляется в сторону здания. В сторону своего задания. Буквально переступая через трупы людей, оставленные другими. Стараясь не смотреть под ноги и не замечать, как подошва ботинок окрашивается в багряный. Запах смерти бьет прямо в нос. Если не смотреть под ноги и не думать, что несколько вдохов назад они были живые. Магнето воспитал в них слишком много жестокости, взрастил и выкормил ненависть из зародыша. И странно, что вселенная не вложила в нее все то, что есть в них. Взрыв раздается над самой головой, когда она делает несколько шагов по ступенькам. Энергия вспыхивает на пальцах мгновенно, она уже готова закрыться силовым полем, когда бешенная скорость — Пьетро, конечно же, Пьетро — подхватывает ее на руки и ставит на место в коридоре второго этажа. Она не говорит брату спасибо, хотя должна бы. Как он вообще умудряется все успевать? Глупый вопрос, но ей в голову последнее время слишком много глупых вопросов лезет. — Площадка расчищена, — говорит он. — Хорошо, — почти отстраненно, наблюдая через его плечо, как двое мутантов издеваются над охранником, практически вдавленным в пол. Морщится и снова переводит взгляд на Пьетро. — Тебя ждет отец. — Это еще зачем? И правда. Она ведь врет ему в наглую. И до того правдоподобно получается, что она и сама верит, что Эрик звал сына. Отвечает туманно: — Он не сказал. Для уверенности: — Ты же его знаешь, он никогда не говорит. Пьетро строит недовольную мину. — Не нравится мне все это. Последнее время слишком много всех этих разговоров наедине. — Эй, Максимофф! — насмешливо бросает Алекс Саммерс. — Так и будете миловаться или все же поможете? Он указывает на дверь с массивным замком. Почти банковский сейф в масштабе. Ванда смотрит напряженно, но все же понимает. Это дело для нее. Для нее или для Лорны, которой пока поблизости нет. Они с Пьетро бысто переглядываются, а потом она все же двигается в сторону двери. Холодный ветер за спиной оповещает, что брат все же направился к отцу. У нее времени мало, если учесть еще и скорость Пьетро, то времени нет совсем. Грубым, почти грудным голосом: — Расходимся, мальчики. И глаза вспыхивают алым, мощный поток энергии вскрывает замок на раз-два, выносит дверь с такой легкостью, будто это консервная банка. Здание начинает рушиться. Нет, это она начинает рушить здание. Дверь отлетает в стену, с оглушительным ударом пробивает ту насквозь. Саммерс во главе с несколькими мутантами выводит перепуганных до смерти детей. Ванда пересчитывает их. Четверо. Четверо, все правильно. Как же глупо было держать всех в одном месте, но для нее ведь так даже намного лучше. Все бегут, потолок над ней трещит, начинает рушиться, местами образуются огромные прорехи, дыры в полу от бетонных плит, падающих на него. У Ванды начинают слезиться глаза, мышцы трясутся, она должна выдержать. Пока все не покинут здание. Пока хотя бы дети, ради которых они сюда и пришли, не будут в безопасности. Удержать стены, потолки. Удержать, потому что именно в этом и заключается ее задание. Дать им всем время и возможность выйти. Несколько минут. Несколько минут, она справится. Алекс кричит, пытаясь перекричать звуки разрушающегося здания, откашливаясь от бетонной пыли и крошки: — Ванда, ты не успеешь выйти! Она знает. Она, мать твою, знает это прекрасно, намного лучше него. Алекс кричит: — Я скажу твоему брату, чтобы он вернулся за тобой! Она пропускает пару вдохов, огромный кусок камня падает. И пока она смотрит огромными от страха глазами на Саммерса, пол под ней проваливается. Тот кидается к дыре в полу и замирает на краю. Ванда лежит четко этажом ниже. Вся перепачканная в бетоне, прижатая в полу. Стонет и поднимается на руках. Дышит хрипло, но это уже никто не слышит. Времени нет. Все оставшиеся силы необходимо собрать воедино. Пальцы снова окрашивает кровавая энергия. — Живая? — орет Саммерс, почти срывает глотку. — Максимофф, ты меня слышишь вообще? Не слышит. Поднимается на ноги, в ушах все еще что-то звенит. Кровь долбит. И судя по жжению и неприятному ощущению в ноге, она зацепилась за что-то. Рана саднит. Но это не главное. — Стой на месте я сбегаю за Пьетро. Звуки собираются вместе сначала медленно, а потом быстрее и быстрее. Смысл сказанного доходит не сразу, будто бы картинка складывается из множества мелких деталей. Будто резкий удар по щеке, приводящий в чувство. — Нет, — одними губами себе под нос. И намного громче, подняв голову, удерживая кровавым энергетическим полем рассыпающуюся плиту прямо у того под ногами: — Выведи Лорну! Она должна была пойти в подвалы! Не врет. В этот раз даже не врет. Саммерс никуда не пойдет без ее сводной сестры. И Ванда это прекрасно знает. Мысленно благодарит всех возможных богов, что удел Алекса — энергия, а не скорость. Он не успеет и за Лорной, и за их братом. Придется выбирать. А выбор очевиден. Для него выбор очевиден. Он исчезает из поля зрения, и Ванда пытается какое-то время поддерживать остатки потолка над головой. Те самые, по которым и должен перемещаться тот. Потом сил не хватает. Магия в руках начинает искрить, дает сбой на секунду, и куски бетона снова падают, поднимая ужасную пыль, которая душит, не позволяет нормально вдохнуть. Она закашливается, сгибается пополам, но практически сразу же выпрямляется, отчего перед глазами темные пятна. У нее нет права похоронить кого-то под этим зданием. Еще пара минут. Пара минут. Пара минут может быть целой вечностью. Очередной грохот, от которого закладывает уши. Здание трещит, бетонные плиты грозятся обрушиться в любой момент. Грохот. Пьетро резко оборачивается, смотря на здание, что слишком стремительно складывается в карточный домик, крошится, будто из песка сделанное, на глазах. Скорость закипает в крови, он дергается с места, в десятке метров от того, где он стоял еще вдох назад, приземляется перевернутая, кореженная машина. — Эрик! — сквозь стиснутые зубы цедит он, круто разворачиваясь в обратную сторону. — Никто не возвращается, — в тон ему говорит тот. Здание рассыпается, с той стороны бегут трое мутантов и дети. Те самые дети, которых они должны были вытащить. Следом за ними Лорна тащит раненного Саммерса. И ни намека на присутствие Ванды где-то рядом. Она была внутри. Она была, блядь, внутри. Это долбит в голове похуже любого молотка. — Кто видел Ванду? — громко спрашивает Пьетро. Оборачивается. Снова и снова оборачивается, пытается найти ее. Выцепить взглядом. Переговоры, шум, ни одного внятного ответа. Он взглядом бегает по лицам. И чуть ведет плечом, собирается разворачиваться и бежать, бежать, бежать, когда Эрик хватает его за руку. Без осознания, на одних инстинктах он готов врезать собственному отцу, потому что тот пытается его удерживать. Готов. Но не рассчитывает тот факт, что тому подвластен металл. Любой. Весь. Новая реальность, переплетаясь со старой требует крови. Определенного количества, определенной порции. Не больше и не меньше. Ровно столько же. Раскатистым грохотом здание превращается в наваленную друг на друга груду камней. Столб были поднимается вверх. А потом раздается взрыв — финальным аккордом, будто кто-то ударил ладонями по органу, заставив все звуки взвизгнуть. Все встает на свои места, все снова подчиняется привычным законам. Стабильность, ни одной трещины в ткани реальности. Вселенная затихает и успокаивается. Ясно: все, кто там остались — мертвы. Ясно: он ничего не успел сделать. Ясно: среди трупов, развалин здания, кусков бетона и обломков техники, мебели осталось что-то важное. Что-то такое, от нехватки чего щемит внутри. Не что-то отдельное, не какая-то часть тела, не орган. Все. Щемит абсолютно все. И внезапно нет сил, нет абсолютно никаких сил. Состояние полной растерянности и апатии. Ванда. Там была Ванда. Теперь это как нельзя ярко и четко отпечатывается к голове. Эрик выпускает сына не сразу, во взгляде у него есть что-то такое темное, непонятное. Что-то граничащее со страхом, но не страх. Определенно не страх. Осознание. Осознание произошедшего. Или очередные демоны, с которыми он не справляется и никогда не справится. Пьетро пытается с усмешкой выпрыснуть из себя яд. Смотрит тупым взглядом на отца. И всего лишь подается корпусом чуть в сторону здания. Так думает. На самом же деле организм выжимает свой максимум скорости. Тот, на который он и не думал, что способен. Быстрее скорости света. Быстрее скорости звука. Так, что весь мир превращается в смазанную кучу цветов. Он найдет ее. Если она все еще там, то он обязательно ее найдет. Клубы бетонной пыли больше похожи на тяжеловесные облака, через них разглядеть что-то тяжело. Ждать, когда они осядут, некогда. Камни, камни. Огромные глыбы бетона вперемешку с обломками аппаратуры, дверей, мебели. Это не здание. Это ломанные остатки. И по этим остаткам он носится, как ненормальный. Двигает куски бетона, пытается разобрать. Откуда начинать, он ведь и понятия не имеет. Возможно, что он стоит как раз там, где она лежит. Прямо на ней. Возможно, она еще живая, а именно он ее сейчас и убивает. Пьетро швыряет какой-то камень на асфальт в стороне с таким ожесточением, что тот прогибается, трескает, а камень этот раскалывается на множество частей. Есть вероятность, маленькая, призрачная, но все же вероятность, что нет ее здесь совсем. Что он ее просто не заметил, не обратил внимание — как будто он мог не обратить внимание, — что она покинула помещение еще до того, как оно сложилось карточным домиком с оглушающим напрочь грохотом. Она ведь могла выйти раньше остальных. Могла выйти едва раньше Хавока и Полярис. Вполне могла. Только Пьетро знает, что она не выходила. Знает и потому отшвыривает очередной камень. Здесь. Здесь она, под этими чертовыми обломками. Иначе и быть не может. Увы, но она точно здесь. Где-то на заднем плане топот ног. Ему плевать. Он вытащит ее, она здесь, и он ее вытащит. — Пьетро! — запыхавшийся женский голос. Он не слышит, ему все равно. — Пьетро, остановись, — настойчиво, уже с более ровным дыханием. Лорна повторяет, что он ее не спасет, даже если она и правда там. Что если она там, то она мертва. Окончательно и бесповоротно мертва. Ее слова лишь сильнее распаляют. Пьетро говорит: — Замолчи. Цедит сквозь зубы: — Заткнись, Лорна. Срывается, орет: — Закрой свою пасть. Она права. Она, блядь, права, и он ненавидит ее за это. Он ненавидит ее за все, чего она сделала и чего не делала. И Лорна делает шаг назад, смотрит на то, как он продолжает носиться по обломкам здания, как ошалелый, и молчит. На его месте она бы тоже не поверила. Не сдалась бы так просто. Если бы под зданием был похоронен, погребен заживо Алекс, она бы не сдалась. Перерыла бы абсолютно все, каждый чертов миллиметр. Все. Потому больше Лорна не пытается остановить Пьетро. У него есть полное право злиться. И пускай он даже на нее злится, она прощает ему это быстрее, чем когда-либо думала. И уходит, оставляет. По сути, больше его никто и не ждет. Уходят все, Эрик медлит пару мгновений. Но ему плевать, плевать на все. Он перебирает чертов мусор, разбирает эту свалку, как одержимый. Она там, и он ее вытащит. Вытащит, потому что не может оставить. Никогда раньше не оставлял и не оставит сейчас. Даже с этой ненормальной скоростью в крови, с исправленными и улучшенными генами он тратит несколько часов, может, больше. Нужный камень оказывается отброшенным в сторону, когда на улице слишком темно, чтобы разглядеть хоть что-то. Зрение к этой темноте привыкает быстро. Быстрее, чем следовало бы. В штаб Пьетро возвращается посреди ночи. И это больше похоже на акт протеста против установленных правил и порядков Магнето. Первой его замечает Мистик, практически у самого входа видит и следит молча, не подает никаких признаков жизни. У него на руках труп сестры. Трупом это язык назвать не поворачивается. Открытый перлом ноги, белая кость с розово-бордовыми разводами крови торчит прямо из голени. Рядом ошметки порванной плоти. То, что было плотью. Больше на кусок мяса похожа. На ледяной кусок мяса, перепачканный бетонной крошкой, собственной кровью на почти серой мертвенной коже. Никто не кидается ему навстречу, все они — мутанты, могучие и такие опасные, как заявляют СМИ — смотрят молча, как воры, которых застали врасплох. Провожают его взглядом. А он идет слишком медленно, слишком даже по обычным меркам. Эрик виноват. И Эрик должен это понять, должен увидеть. Дверь он открывает с ноги, отпихивает о себя. Не ждет, когда тот повернется к нему. — Леншерр, — нарушая тишину, взглядом практически убивая. И Эрик оборачивается, видит сначала труп дочери, только потом перепачканное лицо сына, потом этот взгляд. — Посмотри, чего ты добился, отец, — спустя, кажется, вечность. — Она мертва из-за тебя. Ноги с трудом стоят на земле, Пьетро проседает под тяжестью мертвого тела на руках. Под тяжестью тела или от чего-то порванного, разбитого внутри? Он пытается перехватить ее удобнее. То, что от нее осталось. То, что когда-то было его сестрой, а теперь превратилось в бесполезный кусок мяса, в мешок из костей и крови. Но Эрик не шарахается в сторону, не отступает. Эрик, похоже, даже в лице не меняется. И от этого хочется придушить его собственными руками, сломать пару костей, рассечь кожу до крови в нескольких десятках мест и выломать челюсть, вырвать, оторвать от черепа. Эрик смотрит спокойно, почти что холодно. Почти как обычно. Так, словно ничего и не произошло. — Она знала, на что шла, — размеренно говорит он. — Знала и выполнила свой долг. Ее смерть не была напрасной. — Напрасной, — с ядом выплевывает Пьетро, усмехаясь куда-то в сторону. Он едва вытащил ее труп из-под тех завалов. Едва достал ее тело. У него сил не осталось, а ее тело такое тяжелое. Сколько раз он поднимал ее на руки, сколько раз, и никогда не замечал, какая же она тяжелая. Просто ужасно. Ноги непроизвольно сгибаются. Он упирается коленом в пол и пытается подтянуть ее холодное тело ближе, пытается удержать. Не выпустит, он ее не выпустит. «Посмотри, что ты сделал, отец. Посмотри!» — но это лишь ненависть во взгляде кричит, орет, надрывается. Сам же он молчит. Молчит и не понимает, как они дошли до этого. А Эрик продолжает: — Ванда показала достойный пример Братству. Потому что высшая цель, потому что благо всех мутантов намного важнее кого-то одного. — Кусок дерьма, — цедит Пьетро. Мутанты собираются в зале так, словно их кто-то позвал на очередное собрание. Словно это дело общее, а не одной семьи. Той самой — давно разбитой и изломанной на мельчайшие детали. Той семьи, которая никогда нормально и не существовало. Условно, номинально. Они семьей никогда и не были. Эрик говорит: — Ее смерть должна послужить вам хорошим примером. Запомните, что ваша жизнь ничего не значит. Без Братства вы бы все были давно мертвы. Пьетро мерзко. Противно. И подташнивает. Даже из смерти своей дочери Эрик делает показательное выступление, разыгрывает хорошо спланированный спектакль. Ведет себя так, словно все это — хорошая постановка. Он знал о ее смерти. Несколько часов назад ему уже сообщили. Оправдание херовое. Как и любая его речь. Как любая его идея, взгляд на тот или иной вопрос. Все настолько неправильно, что аж отвратительно становится. А Эрик стоит посреди комнаты и продолжает вести себя так, будто бы это не его дочь была погребена под зданием заживо. Будто он не имеет никакого прямого отношения к происходящему. Лишь косвенное, незначительное. Будто все это — сущие пустяки и мелочи. Боковым зрением Пьетро замечает не сразу, как рядом опускается Лорна. Слова отца ее не трогают, она их не слышит. Тупым взглядом смотрит на мертвую сестру, убирает волосы с ее лица и душит на корню желание разреветься. Смерть еще никогда не была к ней так близко. А теперь она сидит к ней вплотную, рядом с братом, который никак не может выпустить их мертвую сестру. Его сестру, как он всегда подчеркивал, выплевывал ей прямо в лицо. Лорна кладет руку ему на плечо, почти не осмысленно. Ей оно, наверное, нужно больше, чем ему. Пьетро смотрит на нее искоса, не поворачивая головы. — Не прикасайся ко мне, — практически выплевывает. Сжимает зубы крепче. — Никогда. Ты для меня — ничто. И ее смерть никак этого не изменила. Руку она одергивает, будто ошпарилась. Будто о яд, которым он плюется, можно обжечься. Получить ожог третьей степени, прожечь ткани до кости. А он снова поднимается на ноги, подходит вплотную к отцу. И смотрит на него, взглядом впивается. Эрик выжидает. Ждет, что дальше последует. Зато затыкается. Наконец-то затыкается. В следующую минуту труп дочери уже у него на руках. Пьетро говорит: — Она мертва из-за тебя, — круто оборачивается, повышает голос: — Из-за всех вас. Все, что имело значение, мертво из-за вас. Лорне хочется помочь. Помочь, успокоить, просто объяснить ему, что жизнь не закончилась. Что они справятся, что он справится. Проблема в том, что она, как и всегда, готова предложить ему помощь, которая ему нахрен не нужна. — Пьетро, — она делает шаг в его сторону. Он оборачивается резко и смотрит четко на нее. — Я не хочу вас всех знать и видеть. У нее слова в глотке застревают. Вместе с непонятно откуда взявшимся комом. Эгоист, чертов эгоист. Не один он ее потерял. Идиот слепой, чертов эгоист. И почему у нее язык не поворачивается сказать это вслух? Вместо этого она может только взглядом найти Алекса, сидящего чуть в стороне на стуле, прижимающегося к спинке раненным плечом. Пьетро говорит почти истерично-насмешливо: — В следующий раз, когда я встречу любого из вас… Прикончу голыми руками. Вслух обвиняет их. Отца, сводную сестру, их всех без исключения. А сам же винит себя. Одного себя, что не вернулся за ней раньше. Лорна больше не пытается. С нее хватит, с нее откровенно хватит. Семьей они никогда не были. Их связывала одна Ванда. Ванда, которая умерла сегодня. Которой больше нет. Пора смириться с этим и осознать, что нет у нее никакой семьи. И резким движением руки она заставляет открыться дверь. — Выметайся тогда, — бросает ему с таким остервенением, что он слышит голос Магнето. Не Эрика Леншерра даже, а мастера магнетизма. Она дочь своего отца. Единственная настоящая дочь своего отца. — Тебя никто не держит. Здесь нет для тебя места, Ртуть. Псевдоним звенит в ушах. Она выплевывает его. Выплевывает намного более зло и резко, чем когда-либо говорила. Он усмехается, а затем поток воздуха проносится мимо, оставляя за собой всполохи серовато-голубого цвета. Так, будто его тут никогда и не было. Лорна хлопает дверью. Всего лишь бросает на ту взгляд, и она с силой бьется о дверной косяк. Она переводит взгляд на отца. Ожесточенный, темный. И говорит таким уверенным голосом, что ни у кого сомнений не возникает — именно так и должна звучать дочь Магнето. Она говорит: — Мы похороним ее по всем правилам. Это будет уроком всем вам. Чтобы никто не смел забывать, как быстро обрывается жизнь. Она смотрит четко на отца и говорит: — Мы мутанты, а не боги.