Метеоритный дождь

Единственный раз, когда Пьетро не успел, стоил ему жизни. Ее жизни. Ванда сказала как-то, что в одной из иных реальностей она его потеряла. В той реальности он умер, так она сказала. И Пьетро думает, что та реальность милосерднее. Он потерял ее. Не успел. Всего-навсего не успел. Единственный раз в своей жизни. Когда-то она залезала к нему на колени, запускала пальцы в волосы и прижималась крепко. А теперь ее просто нет. Раз — и безжизненное тело, похороненное под грудой бетона. Раньше она обвивала его руками и не выпускала из объятий часами. А еще всегда говорила так… Так, будто он герой какой-то. Так, как он не заслуживал никогда. Будто он может сделать все, что угодно. Будто он самый лучший во всем гребанном мире и другого такого не существует. И самое ужасное, что она и правда верила в это. Одна-единственная во всех вселенных и мирах по-настоящему верила, что он может быть чем-то большим, чем-то лучшим. Что он уже является таким. Переплетая холодными ночами тела и пальцы, она давала ему силы жить. Силы и смысл. Главное — смысл. Весь этот смысл заключался в ней. В ее едва уловимой для чужих глаз улыбке и осторожном взгляде чуть снизу, в тихих шагах, когда она ночами просыпалась от кошмаров и осторожно прокрадывалась к нему в кровать, зная, что найдет там защиту от всего и всех. В ее мягких и податливых губах, целующих так жадно, так неистово, будто всякий раз в последний, и тихих стонах куда-то ему в шею. Без нее смысл рассыпался в прах, разметался по дороге, растаял в воздухе. Без нее все стало приевшимся, пустым, бессмысленным. Один раз он отпустил ее. Всего один ебаный раз! Первый и последний. Если бы знал, не отошел ни на мгновение. Послал бы к черту все приказы Эрика и его пресловутые правила. Если бы только знал, не отпустил бы, не позволил. Нашел бы тысячу причин и впервые в жизни смог бы по-настоящему поспорить к ней, а не в шутку, как делал всегда. Слишком часто он шутил с ней, почти никогда не говоря всерьез. У Пьетро дыры в груди незримые. Почти не ощутимые и уж точно не видимые насквозь. Они иного характера. Они лишь есть, и это не меняется. Дни смазываются. Все смазывается, если бежать на достаточной скорости. Все, кроме самого себя. От себя он бегать не умеет, как бы быстро ни пытался. Зато он испаряется из поля видения Братства. Умело исчезает, что отследить его у них не получится, если они захотят. Если. Эрику все равно нет дела, Эрик и так спокойно проживет со своими планами на геноцид всего человечества. Да и остальные искать его не станут. Потому, наверное, спустя несколько месяцев Пьетро и перестает бегать. Перестает носиться как ненормальный из города в город, из штата в штат, пересекая границы с поразительной быстрой. Он успокаивается — если все это вообще можно так назвать — и перестает, тормозит. Уверен, что искать его никто не станет. Уверен, что теперь сам по себе. Да и кому он может понадобиться, в самом-то деле? Ведь по сути, кроме Ванды, у него никогда никого и не было. Отцом Эрика называть язык до сих пор с трудом поворачивается. Как только он перестает намеренно скрываться — или же лишь пытаться убежать от самого себя? — на его след тут же выходит Лорна. День или два. Она ждет, всего лишь ждет, уверенная, что через пару часов он снова исчезнет, испарится в пространстве. Но этого не происходит. Просчитывать что-то или откровенно провоцироваться Пьетро никогда не умел. Она убеждена в этом. Да и не в том он состоянии, пожалуй, чтобы в игры играть. А она готова головой об стену удариться, потому что снова ее тянет помочь ему. Снова и снова она пытается подавить в себе желание поддержать его. Только все тщетно, не выходит. Не нужна ему ее помощь, она ему не нужна, не семья они. Когда она поймет это уже? Но злость постепенно уходит в сторону, затихает, испаряется. На ее месте остается ощущение какой-то незавершенности, чуть ли не вины. Лорна думает, что ей стоило бы загнать подальше все свое недовольство, вытерпеть и не гнать Пьетро прочь. Потому что отец слишком горд, чтобы искать сына, потому что никому до него теперь нет дела. И она старается не винить себя, напоминает себе, что характер у брата просто ужасный, что она и до этого терпела-то его ради Ванды. Ванды, которой теперь нет. И она чувствует себя почти обязанной. Обязанной найти его и хотя бы удостовериться, что все с ним в порядке. Что он оправляется от потери. Что уже оправился, если это вообще возможно. Она выжидает день, другой. Все ждет, что дурацкая идея найти его и в который раз предложить свою помощь, все же исчезнет. Бесполезно. Не помогают даже множественные попытки вспомнить его далеко не приветливые реакции на банальное «доброе утро». Помощь Лорне не нужна. Она и сама может явиться к нему. Тем более, что лишние свидетели ни к чему. Эрика не обрадует, что она собирается искать брата, которого сама же и выставила. И все-таки она зачем-то доверяется Алексу. Она говорит: — Мне нужна твоя помощь. Хотя «помощь» — не совсем то слово. — Без проблем, — тут же соглашается Саммерс, хотя толком даже не имеет понятия, на что соглашается. — Ты лучший, — быстро кидает Лорна, чуть ли не бегом направляясь по коридору в сторону комнаты отца. Чуть позже она обязательно все объяснит Алексу. Да даже если и объяснять не станет, он все равно пойдет за ней куда угодно. У Лорны стабильная привязанность к амбивалентным поступкам; у Алекса стабильная привязанность к Лорне. За одно это уже она готова ему довериться. За это и за то, что уверена на все сто, что он не сдаст ее перед отцом. Из всего Братства Мутантов он, наверное, единственный, кто точно ее не сдаст. По сути ей все равно, узнает Эрик или нет. Она не ради Эрика это все делает. Ради Ванды. — Звал меня? — спрашивает она твердым, практически самоуверенным тоном, как только открывает дверь в комнату отца. — Проходи, — кивает тот. Дверь за собой она прикрывает тихо, садится на диван у стены, на который ей как бы случайно указывает Эрик. Ногу на ногу закидывает и откидывается на спинку, на мягкую обивку. Зачем ему вообще здесь диван? Но этот вопрос остается похороненным где-то на задворках сознания, исчезая так же быстро, как и появился. Эрик смотрит на дочь, садится на край кровати прямо на против ее, пальцы сцепляет в замок, кладет руки на колени. А она все ждет, когда он заговорит. Максимально спокойная и расслабленная. И в этом она слишком похожа на него, до безумия просто. — Я хотел поговорить с тобой по поводу одного важного дела, — начинает он. И выжидает ее реакцию. Реакции ноль, он продолжает: — Как давно ты видела Пьетро, к слову? На ее лице не дергается ни один мускул. — Тогда же, когда и ты, — выдержанно, размеренно, без толики натянутости в голосе. — Если помнишь, я выгнала его с базы Братства. Ты там был, сам слышал. Кивает несколько раз, почти отстраненно, будто бы многозначительно. И уточняет: — Это был последний раз? — Разумеется, — тут же выдает Лорна. Взгляд он выдерживает на ней долго, как будто если будет смотреть определенное количество секунд, она может переменить свои слова, передумать. Но Лорна смотрит все так же прямо, не отводит взгляд в сторону, не пытается увильнуть. Она делает все слишком открыто, слишком прямо. И в конце концов именно ее уверенное поведение и убеждает его. Слишком во многом она ведет себя, как он. И дело далеко не в схожей мутации. — Я бы хотел удостовериться, что ты не станешь его искать и… Она обрывает его, не дает закончить фразу, перебивает. — По-моему, вообще нет причин думать, что я хочу видеть своего горе-брата. Не забывай, что я все же выгнала его. Было бы крайне глупо полагать, что я решила выгнать его, чтобы потом бегать за ним по всей стране, чтобы вернуть. Тем более глупо, потому что за ним не угонишься. Эрик чуть прищуривается, его губы трогает короткая улыбка, которая исчезает с лица практически моментально. Она говорит именно то, что он хочет услышать. И слова звучат вполне убедительно. Это и ослепляет. Лорна говорит: — Ты лишь за этим меня звал? — шумно выдыхает. — Или есть и правда стоящая тема для разговора? Признаюсь, меня утомляет болтовня о Пьетро. Но если тебе так хочется о нем поговорить, то я могу позвать Мистик или кого-нибудь еще. — Можешь идти, — сухо роняет он, указательным пальцем в сторону двери чуть дергает. Она поднимается с дивана, ладонями поправляя брюки, улыбается под стать ему — коротко, немного дерзко — и покидает комнату, забыв попрощаться. Три шага по коридору, четыре, пять. Лорна почему-то четко уверена в том, что стоит наведаться к брату именно этой ночью. Не потому, что ей удалось усыпить бдительность отца. А потому, что она понятия не имеет, что у Пьетро на уме, когда ему снова взбредет в голову перемещаться. Да и не собирается она вычислять его вечно. Предложить свою помощь или поддержку — как будто оно ему хоть что-то от нее нужно — в последний раз для собственного успокоения, а дальше спокойно жить. План неплохой, ее устраивает. На кухне она натыкается на Жабу, пьющего молоко прямо из пакета у открытого холодильника. — Слышал притчу о двух лягушках и молоке? — усмехается она, чем привлекает его внимание. Он перестает пить, ставит пакет обратно в холодильник и закрывает его. — Чего тебе, Полярис? — раздраженно, немного глуховато. — Я бы посмотрела на тебя, утонувшем в молоке, которое потом взбилось бы в масло, — задумчиво произносит она, накручивая на палец яркий зеленый локон, смотря куда-то в сторону. Потом, будто вспомнив о его существовании, все же переводит на него взгляд. — Саммерса не видел? То ли он прокашливается, то ли что-то бросает себе под нос. Но ей все равно, они никогда особо не ладили. Знакомые, члены одной команды, но не более. К тому же, мало кто вообще может найти Жабу приятным. В любом смысле этого слова. Она пальцами щелкает перед лицом. — Эй, — снова привлекает к себе внимание. — Ну так что? Жаба отмахивается. — В сторону камер твой Саммерс пошел, — бросает будто случайно и уходит из кухни, хотя Лорна готова побиться об заклад, что именно она и ее колкие фразы в этом виноваты. Только ей плевать. На то, чтобы найти Алекса уходит минут семь. И она действительно находит его у камер с заключенными. Мысленно Лорна удивляется, что Жаба ей не соврал. Она бы на его месте точно соврала. Специально. Просто чтобы он побегал по всей базе. Ради развлечения. — Привет, незнакомец, — заговаривает она расслабленно, буднично, замедляя шаг. — И тебе привет, — чуть отстраненно отвечает он, делая последние пометки на прикрепленных к планшету бумагах. Поднимает на нее взгляд: — Никогда не задумывалась, что было бы, если бы мы тоже сюда как-нибудь попали? Мутанты за решеткой изможденные, истощенные и попросту уставшие. Лорна взгляд от них отводит. Ни за что сюда не попадают, это она знает прекрасно. Она кивает чуть в сторону, намекая, что подобные темы лучше впритык у камер не обсуждать. — Надо серьезно разозлить Магнето… — начинает она. — Ах да, — усмехается Алекс. — Ты же его дочь. Вечно забываю, что тебе подобное не грозит. Лорна молчит, предпочитает промолчать. Хотя и знает, что для отца родственные связи никогда не были поводом для пощады. Связи — слово-то какое неподходящее. Ничего их не связывает. К тому же, Пьетро как-то сидел здесь. Она это прекрасно помнит. Ванда тогда провела с ней полночи, потому что никак заснуть не могла и успокоиться. За неповиновение Эрик наказывает. И редко его методы можно назвать гуманными. Вместо этого она говорит: — Помнишь, ты обещал мне одну услугу? — он кивает. — Сегодня ночью. — О, так вот о какой услуге речь, — отзывается Алекс, приподнимая брови. Она бьет его тыльной стороной ладони по плечу. — Надо навести знакомого, вот и все, — оглядывается, понимая, что лучше не говорить здесь, куда они собираются. Лучше вообще сказать ему потом, когда будут подальше от базы. — Думаю, управимся за час или два. Вряд ли больше. Выбраться с базы незамеченными непросто. Но им это и не нужно. Намного меньше внимания привлекут, если выйдут свободно. В конце концов потом наплетут что-то про свидание, там их точно слушать перестанут. Так что есть свои плюсы в том, что она решила взять с собой именно Алекса, определенно есть. На то, чтобы добраться до квартиры Пьетро, уходит минут двадцать, может, больше. Но когда Лорна видит дом, то понимает, что слово «квартира» вряд ли достойно описывает место, в котором живет ее брат. Живет? Скорее временно обитает. Но подбирать слова ей некогда. Потому они поднимаются по лестнице, ногами задевая рваные газеты, пустые коробки и прочий мусор. Обшарпанные стены, краска слезает, и это заметно даже при плохом освещении, при свете перегорающих лампочек. — Так себе местечко, — комментирует Алекс. Она с ним абсолютно согласна, хотя и молчит. Место так себе, она понятия не имеет, как здесь вообще можно жить. Но осуждать можно будет позже. Лорна на одну из дверей указывает и сверяет зачем-то с записанным адресом на клочке бумаги, который держит в ладони. — Здесь, — говорит она, проводя ладонью по двери, пытаясь слой пыли — пыли ли? — снять с поверхности, чтобы разглядеть выцарапанный, практически вырезанный номер квартиры. Саммерс не ждет, когда она окончательно отчистит грязь, сразу дверь толкает и кивает Лорне. — Прошу. Сначала Лорне кажется, что они ошиблись квартирой. Точно, не иначе. На стенах кровавые следы. Не плотные, больше на мазки похожи. Она останавливается у стены, ногтями скребет по следу. Запекшаяся кровь, не свежая. Вряд ли за последние сутки. Но то, что это кровь, сомнений нет. Она поворачивается к Алексу, тот лишь пожимает плечами. Уйти они могут в любое время, она знает; уходить не планирует, но знает, что если ей все же захочется, то он ее поддержит. Выключатель она ищет тщетно, пальцы только за газету, прилепленную будто на одну воду на стенах. В комнате на глаза сначала попадаются пустые и полупустые бутылки, потом внимание приковывает к себе уставше-раздраженный голос. — Не помню, чтобы ждал гостей сегодня. Пьетро сидит на кровати, ноги в кроссовках прямо на матраце. И смотрит на них прищуренно-расфокусированным взглядом. — Не помню, чтобы вообще ждал гостей, если быть точным, — ядовито поправляет он собственную фразу. Лорна его игнорирует, игнорирует выпад в свою сторону. Все его слова, она их и ждала ведь, знала, что он не кинется ей в объятия и не потащит пить чай на кухню. Потому что, если бы подобное вдруг случилась, она бы начала переживать о его ментальном здоровье. — С каких пор ты вдруг пьешь? — хмыкает она, ногой пинает бутылки у стены так, что те с грохотом падают, некоторые даже разбиваются. — А, это, — получается с усмешкой. — Ты знала, что если у тебя достаточно быстрый метаболизм, то любой алкоголь превращается в обычную воду? Газировку или сок, не больше. Она молчит. На самом деле, она изначально понятия не имела, что скажет ему, когда они встретятся лицом к лицу. Ведь это же она его выгнала, как сама и напоминала Эрику. Она. Частично она виновата, что сейчас он в этом непонятном районе. Пьетро не говорит, что все с ним в порядке. Что завтра или максимум послезавтра он будет в другом конце страны, что-нибудь придумает и наконец нормально начнет жить. Не ее это дело — так он считает. Не ее это дело, и зря она вообще заявилась. Он говорит: — Я бы предложил вам сесть, но вы уже уходите. — Слушай, — начинает Алекс, но договорить ему никто не дает. — О, ты своего парня привела. Как мило. А теперь валите отсюда оба. Лорна мнется, Лорне сказать нечего. Лорна считает себя откровенной дурой, которая почему-то решила, что может что-то изменить, поправить, улучшить своим появлением. Ошибается, она откровенно ошибается и теперь видит это как нельзя лучше. Выдавливает из себя слова, будто пасту зубную из тюбика: — Пьетро, я хотела всего лишь предложить свою помощь. Он удивленно приподнимает брови. — Помощь? — с таким картонным, деланым, почти актерским удивлением. — Правда, помощь? — и за один вдох оказывается уже рядом с ними. — Так давай, Лорна. Помогай. Можешь вернуть Ванду? Можешь, да? Давай, мне же так необходима именно твоя помощь, ты же можешь мне помочь. Последние слова выплевывает ей в лицо. А она подбородок поднимает выше, все еще старается сохранять достоинство. — Это, конечно, семейные дела, — цедит Саммерс, — но ты ведешь себя как неблагодарная скотина, Ртуть. — Захлопнись, — почти равнодушно, почти не замечая его присутствия. Алекс давит смешок. Мальчишка, неблагодарный мальчишка, который никогда не замечает, когда о нем действительно пытаются заботиться. И ведет себя как избалованный, хотя это слово уж точно не подходит под описание его характера, его жизни. Саммерсу хочется съездить ему по морде разок, чтобы тот понял, что делает. И он задается вопросом, почему Лорна до сих пор терпит, почему сама никогда не двинула брату по челюсти пару раз. Терпение у нее, наверное, адское. Он и понятия не имеет, что мысленно Лорна уже несколько сотен тысяч раз избивала того в кровь. Попытки наладить семейные взаимоотношения все равно бессмысленны. Пьетро это все не нужно, никогда не было нужно. Со смертью Ванды ничего не изменилось. Не изменилось и не могло измениться. Ведь не она была причиной того, что они изначально не поладили. Лорне, как оказалось, семья была намного больше нужна, чем остальным. А Эрик никогда не был для кого-то из них полноценным отцом. Эрик просто был; но этого оказалось недостаточно. — Мне тоже не хватает ее, — говорит Лорна. — Я понимаю, что ты испытываешь… — Ничерта ты не понимаешь, — отмахивается Пьетро. — Вы знаете, где выход. Дам подсказку: там же, где и вход. Надеюсь, мы больше никогда не пересечемся, сестренка. Впервые в жизни он называет ее сестрой, все же соглашаясь, что они родственники, принимая это. Но звучит это все с таким ядом, что Лорна предпочла бы этого не слышать. — Зря пришли, — добавляет Пьетро и проходит мимо них в коридор, специально задевая плечом плечо Лорны. Ей не столько больно, сколько обидно. Она взглядом пересекается с Саммерсом. — Идем? — спрашивает он. И Лорна лишь сухо кивает в ответ несколько раз. Ванда была нитью, связующим звеном; Ванды не стало, и все рассыпалось.