DN-0

Температура зашкаливает настолько, что воздух плавит кондиционеры, асфальт растекается лавой, а люди давятся густым влажным кислородом. Это атомное лето создано убивать, как будто пришло на смену четвёртой мировой. Сеул оккупирован жарой. От Северных до Южных Ворот Великой Бетонной Стены сезонная блокада. И если в центре города еще удаётся поддержать жизнь, близкую к анабиозу, то за пределами Стены человеческая масса варится в досрочном аде. Чонгуку жарко тоже, он не прочь уничтожить мир прямо сейчас, сугубо из жалости, раздавить подошвой ноги, как жестяную банку, напоследок пнув от души. Юношеский максимализм – пройденный этап. Теперь хочется не просто бунтовать, хочется насилия и жестокости в чистом виде, без причин и следствия. Наверное, это то самое «повзрослеть», осознать, что дерьмо, в котором погряз, уже щекочет мочки ушей. Остаток жизни можно благополучно не дышать и копить разочарование, которым заколотят твой гроб вместо гвоздей. На маленький гвоздик для начала Чонгуку уже хватит, он всегда схватывал всё на лету. Золотые восемнадцать Чонгук встречает в 2066 году, сидя в маленькой кофейне и считая исчезающие кубики льда в своём латте. Кожаные спинки сидений вместе с насквозь пропотевшей майкой липнут к спине. Позвоночник деструктирован весом раскалённого воздуха, поэтому Чон горбится и выглядит на порядок устрашающе. Чёрные смоляные пряди в рассыпную по лбу, даже ресницы слипаются от влаги, а веки почти не способны выдержать такую тяжесть. Если он и переживёт полдень, то только на зло. Чонгук с радостью бы обманулся, обняв охапку вентиляторов где-нибудь у себя в комнате, но он по инерции бунтарь и самую малость в ссоре с родителями. Не то чтобы они заметят его отсутствие, учитывая, что сами пропадают в клоаке офисной биомассы, но факт мятежа греет душу. Чон Чонгук, дитя шёлковых пелёнок и бриллиантовой ложечки с гравировкой собственного имени вдоль, объявляет забастовку голодовкой, попивая ледяной кофе и ковыряя надкусанный шоколадный маффин. Шуршащий звук автоматической двери, который пропускает за собой волну уличного зноя, и Чонгук уже на низком старте, чтобы четвертовать входящего. Ещё слишком рано для обеденного перерыва, когда разномастные служащие выползают из железных коробок зданий; хотелось бы рассчитывать на свою законную долю тишины перед бурей. Мимо проносится огненный шар, наподобие молнии, только в обличье человека. По крайней мере, первые секунды кажется именно так. Тот рыжий, который ярко-красный – чистый цвет палитры. У Чонгука подсознание в коротком замыкании и частичное повреждение сетчатки этим пылающим оттенком, поэтому узнает зашедшего парня не сразу. Примерно, одна сотая процента из ста полноценных, что встретить без вести пропавшего пять лет назад друга будним днём в кафе вполне себе реально. Чонгуку этот процент вообще ни к чему, он совершенно не пялится в праведном безумии на Пак Чимина, который когда-то очень-очень-очень давно был его славным добрым и чутким хёном, а потом в один день развеялся по ветру, не предупредив и не оставив прощального письма. Всё, что удалось узнать: его отец пропал тоже, а больше в семье никого и не было. Остался только Чонгук и мокрая солёная подушка, не просыхающая от вечера до утра. И вот сейчас именно Пак Чимин стоит за прилавком баристы, весь такой сияет из неоткуда взявшейся прохладой, в белоснежной футболке, светлых потёртых джинсах и таких же по тону конверсах, поправляет сползающие по маленькому аккуратному носу круглые очки и сверяется со временем на гаджете-смартфоне. Чонгуку кажется, что это совершенно неправильный кролик из сказки Кэрролла, и со своей точки обзора замечает, что у Чимина время спешит на добрые три часа с излишком. Вместе с американо с семидесяти процентным содержанием льда Пак получает неприметную записку, за что отплачивает лишь улыбкой и тонкой линией полумесяцев глаз. Может быть, Чонгук обязательно удивился такому поведению, если бы успел. Чимин уходит так же быстро, как и появляется. Чонгуку совершенно неинтересно, но безмерно обидно. Теперь вместо всего мира хочется уничтожить отдельно взятого Чимина. Поэтому приходится сорваться с насиженного места прямиком в пекло. - Эй, ты, стой! Повышенная влажность глушит голос. Чонгук прорывается сквозь ленивую толпу, пытаясь не потерять из виду бело-красное пятно. - Чимин! Пак Чимин! А тот не слышит вовсе или не хочет, совсем ведь не видел единственного посетителя в маленьком помещении, куда там. Он петляет и кружит по лабиринту беспрерывного уличного движения, в итоге растворяется совсем, будто существовал только в периоде десятка минут в кофейне. Чонгуку проще уверовать, что видел призрака прошлого или галлюциногенный плод истомившегося жарой рассудка. Он в самом ядре вулкана за минуту до извержения. Без малейшего понятия, какой курс движения стоит выбрать: вернуться назад или продолжить бессмысленную инерцию. В голове ни одной важной мысли, тело зажато коконом из торопящихся в никуда людей. Пак Чимин появился напомнить, что больше не существует в жизни Чонгука, пусть в очередной раз подавится его отсутствием. Поверх голов виднеется циферблат электронных часов на одной из высоток. Чонгук запоминает отчётливо «11:09:01», а на следующий взмах ресниц приходится первая вспышка взрыва. Снегопад из снежинок стёкол тысячи окон посреди убийственно жаркого дня. Мгновениями слышны только звон, скрежет металла и тишина замершей толпы, а затем глухие взрывы с запозданием раската грома, после молнии. Инстинкт самосохранения ликует и бурлит толпой вопящих и беснующихся. Чонгук в самом жерле, боится больше того, что его сейчас затопчут, чем ударной волны взрывчатки. Первоисточников хаоса не видно, зато животный страх окружающих стегает глубокими бороздами, царапая до самых костей. Чонгук бежит в неопределенном направлении вместе со всеми, молясь о том, чтобы не упасть, тогда уже точно не выжить, только дополнить химический состав асфальта своими размозженными мозгами. Но вдруг движение останавливается, Чонгука зажимает в тисках чужих пропотевших паникой тел. Кто-то кричит, что все перекрестки и выходы забаррикадированы военными. Кто-то кричит от боли, потому что автоматные очереди складывают свежим слоем почвы корчащиеся от огнестрельных полутрупы. В аду действительно жарко, и Чонгук ощущает прикосновение языков пламени в районе нижней части живота, не сразу понимая, что его схватили за запястье, врастая под кожу ногтями. - Зачем оно мне нужно, - голос Чимина перекрывает весь ненужный шум вопреки логике. Чимин материализуется из ниоткуда, спокойный и чуточку злой, как будто недоволен повседневной толкучкой в метро. Бело-оранжевая спасательная шлюпка, совсем маленькая против мощи «Титаника». Он хватает Чонгука со спины за плечи, позволяет течению прибить их к фасаду здания, встречающего раскалённой витриной, чудом уцелевшей от взрывов. С третьего удара ногой препятствие разлетается со звоном, заставляя людей вокруг слепо кидаться врассыпную. Уже внутри здания, делая первый и последний свободный вздох, Чонгук сначала слышит по-детскому досадный мат Чимина, пытающегося отодрать куски разорванных белых джинсов от раненной стеклом ноги, и только потом обнаруживает, что жарящее пламя никуда не делось, касается рукой раны внизу живота и вспоминает свист пули, которая сейчас поёт ему колыбельную глубоко внутри плоти. Чонгук проваливается в кроличью нору.

~~~

Органы чувств загораются электрическими лампочками по принципу гирлянды. Чонгук открывает глаза и даже слышит глухой шум, неспособный вычленить из него ничего связного и несущего смысловую нагрузку. Дыхательные пути забиваются частицами накрахмаленного постельного белья и бинтов, а на языке и эмали зубов кисловатый налёт и противное чавкающее послевкусие медикаментов. Не существует ни одной мысли, все они связаны тугим узлом ноющей боли в районе живота. Чонгук, скрипя кукольными шарнирными соединениями, тянется рукой к ране, но нащупывает только кривую полоску из грубых швов. Кажется, что-то такое писали в учебниках истории о допотопной медицине прошлого века. И это по-настоящему страшно, даже страшнее, чем взрывы и пули, потому что останется навсегда нестираемым следом, потому что раньше для Чонгука слово «шрам» было разве что орудием для красивой метафоры; каждый новый день без единого напоминания о прошлом - чистый сияющий лист. Теперь Чон безвозвратно помечен исходной точкой, что бы он не сделал, какое решение не принял: всё останется под корявыми стежками подпольного хирурга. - Ну, как ощущения? Личность обращающегося идентифицируется как врач по наплечной повязке с красным крестом поверх дутой болоньевой куртки грязно-зеленого цвета. Мягкий взгляд, картинные черты лица и снисходительный тон создают ощущение приёма у психолога на уютной кушетке, что совсем далеко от реальности, где Чонгук на полуразваленной больничной койке в тесном продолговатом помещении с заклеенными окнами и тусклым неоновым электрическим светом. Чон силится понять, что же ему напоминают эти низкие потолки, стены с металлической отделкой и коряво демонтированные обрывки поручней, но от этого голова болит еще больше и перед глазами плывут пиксельные пятна. - Чон Чонгууук, - тянет врач, сверяясь с тонкой амбулаторной тетрадью. – Огнестрельное ранение, болевой шок, потеря крови… Чонгук хватается за край соседней кровати, стоящей почти впритык. Под головой совсем тонкая подушка объемом в сантиметр; чтобы смотреть на врача, нужно постоянно косить глазами, отчего они слезятся. Наверное, сознание где-то близко, потому что что-то подсказывает: самое время разозлиться. Лучшая защита – нападение, если верить примитивным инстинктам, а Чонгук не особо далеко успел уйти от простейших. - Какого хрена?!... Слышь ты, медсестричка, принеси мне телефон… И без того нестабильный хриплый говор Чонгука обрывается на еще более низкой ноте, обозначающей номинальный крик, потому что: - Не медсестричка, - врач безразлично пожимает плечами, в следующую секунду резко садясь боком на живот Чонгука, из-под простыней мажется красная лужа расходящихся швов. – У меня есть член, но я тебе его не покажу. Только благодаря силе, выработанной выбросом адреналина, Чонгук воздушной мельницей вертит вокруг себя руками, раскрывает и тут же жмурит до черноты глаза, так и не видя перед собой конверта, который услужливо тычет ему в лицо мучитель. - Если честно, я бы с удовольствием тебя сейчас напичкал снотворным и списал в котельную, как труп, потому что терпеть ненавижу всяких зазнавшихся сопливых прошмандовок, но меня очень попросил об услуге добрый друг, а я имею правило сдерживать обещания. Чонгук даже не старается что-либо понимать, звуки вокруг записываются на жесткий диск, не проходя первичную обработку. Внизу живота больнее, чем человек в состоянии выдержать за одну жизнь. - Сокджин? – слышится за шуршащим звуком автоматических дверей. – У тебя всё в порядке? - Вполне, - Чонгук не видит совершенно, но отчетливо слышит, как кривит учтивую улыбку врач. - Я сейчас подойду. - В общем, тебе письмо, - в последний раз проходясь конвертом по искаженному чонгукову лицу, Сокджин разворачивает лист бумаги своими не эстетически кривыми пальцами (ужасно неподходящими его идеальному лицу). – Только слушай внимательно и обязательно потом подтверди Чиминни, что я классный и заботливый врач. Чон хватается за имя школьного товарища из прошлой жизни, как будто бы сейчас от этого зависела его жизнь, что на самом деле могло оказаться правдой. «Привет, Чонгук, надеюсь, ты помнишь меня. Я не рассчитываю, что ты когда-нибудь поблагодаришь за спасение своей жизни, потому что это худшее, что я мог сделать. Да и ты не из тех, кто умеет говорить «спасибо», так ведь? Сокджин – мой друг, он уничтожит письмо, как только его прочтет, поэтому слушай очень внимательно и будь максимально вежлив, хотя уверен, что уже опоздал с этой просьбой. Сейчас я расскажу тебе основную информацию, необходимую для выживания, если, конечно, у тебя есть желание бороться. Я сосредоточусь на фактах, а не причинах. То, что случилось тогда на улице, было терактом организации под названием DN, вряд ли где-нибудь в СМИ произошедшее будет оговариваться, а всех свидетелей уже зачистили на месте. Если бы я оставил тебя там, то ты уже давно был бы мёртв. Сейчас ты находишься в самом центре DN. Всё, что видишь вокруг - заброшенная ветка метро; наверняка тебя поместили в одном из вагонов списанного поезда, переделанного под госпиталь. Цель организации – борьба с правительством. Уйти отсюда ты не сможешь, уж прости, но сам должен понимать, что теперь слишком много знаешь. Как только оправишься, то тебя перенаправят в центр подготовки новобранцев. И если ты действительно хочешь жить, то: НИКОГДА НЕ ПЫТАЙСЯ СБЕЖАТЬ. ВЫПОЛНЯЙ ПРИКАЗЫ. НЕ ЗАДАВАЙ ВОПРОСЫ, ДЕЛАЙ ВИД, ЧТО ВСЁ ЗНАЕШЬ. НИКОМУ НЕ ГОВОРИ, КАКОГО ТЫ ПРОИСХОЖДЕНИЯ. ЗАБУДЬ МОЁ ИМЯ. Я действительно не рад был тебя видеть, Чонгук. Мне очень жаль. Удачи!» Сокджин устало трёт переносицу, медленно встаёт с Чонгука и хлопает того по плечу, мол, теперь всё это дерьмо твоё, наслаждайся.