Мужские обещания

Обращение к Читателю

То, что Вы сейчас собираетесь прочесть, есть ничто иное, как последнее послание моего лучшего друга, известного музыканта и просто «глубоко творческого» на всю голову человека. Записи были найдены рядом с его зверски растерзанным телом, пролежавшим, по заключению экспертов, двое суток с момента гибели, и опубликованы по его же волеизъявлению. Правовыми структурами материалы признаны обычным литературным трудом, а посему не могут фигурировать в деле, закрытом за недостаточностью улик. Об остальном судите сами. Профессор Коллинз

***

Она пришла с зимой. Она пришла с холодами. От Ее голоса сердце леденело изнутри. Ее пронзительный взгляд иссушал тело, а сладкие поцелуи вытягивали жизнь. Я же… добровольно превращался в прах, что Она лишь лениво развеет по ветру, не оставив ни малейшей надежды на побег, ни малейшей надежды на спасение… Эти неумелые строки едва ли можно назвать полноценным произведением. Оговорюсь: я не писатель. Совершенно. Окончательно. И бесповоротно. В чертогах Лондона и близ лежащих его окрестностях я известен скорее, как скрипач, однако, судьба заставила меня взять чернила вместо смычка и замарать чредой неотчетливых каракулей белоснежную невинность листа. Снова Ее голос, когда — то столь родной и желанный, сейчас он заставляет сердце сжиматься в животном страхе. Она зовет меня, просит выйти. Улавливаю насмешку в этом нарочито приторном тоне и готов разрыдаться от собственного бессилия. С той стороны снова слышится скрежет — это Она пытается разодрать дверь своими кошачьими коготками. Боюсь, совсем скоро крашеная сосна не выдержит, и она — таки добьется своего. Мой свет, мой рай, моя погибель… … и снова размазал строчку манжетой… Все началось зимой 1965 года, спустя неделю после моего сорок восьмого дня рождения. Думаю, начать стоит именно с того момента, когда, совершая доведенный до автоматизма утренний ритуал, я заметил на своем лице тень неумолимо приближающейся старости. Я поставил затертую до дыр пластинку Телониуса Монка. Заварил чашку крепкого черного кофе и, насвистывая себе под нос отрывистый джазовый мотив, вплыл в просторную, испещренную персиково – алыми бликами гостиную. В переполненной пепельнице еще тлел, испуская последний сизый дух, оставленный давеча окурок. Не думая долго, зажимаю его меж изрядно пожелтевшими от вредной привычки указательным и средним пальцами правой руки. Вдыхаю едкий дым. Липкой паутиной блаженства он окутывает мое тело изнутри. Лениво гляжу в небо. Оно такое бледное. Такое бледное и безжизненное, и до удушья едкое, как и то нечто, что вероломно проникло сквозь мягкие ткани в самую глубь моего сердца, отравляя его своим тошнотворным ядом, как и то нечто, что слилось с циркулирующими потоками горячей крови и теперь медленно, но верно расщепляет каждый атом души. Утро. Открытое окно. Я стоял в теплом бежевом свитере, а посеревший город смотрел на меня с холодным одиночеством, свойственным лишь большим городам. А я – какое несчастье – жил в самом его центре. Концерт в тот день я отыграл на редкость отвратно. Именно, что «отыграл»: с непреодолимой скукой и даже некоторой долей раздражения. Однако никто из «благодарных слушателей» этого даже не заметил. Такое ощущение, что разряженные господа и их желейные, затянутые в фасонистые чехлы женушки отбираются в этот зал по одному простому ( от того еще более отвратному ) принципу: полное отсутствие какого – либо интереса к музыке, помноженное на тлетворную пагубность «элитарных» привычек, куда, естественно, входят и семейные посещения филармонии по пятницам. Думаю, выступай я перед ними с детской погремушкой вместо скрипки, они бы аплодировали столь же неистово, исходились бы во все тех же истошных «Браво! Бис!», а затем в попытках доказать, насколько им не чуждо искусство, закидали бы сцену таким количеством цветов, что хватило бы выложить по периметру целую Трафальгарскую Площадь. «Неплохо», сказал бы особенно доверчивый читатель. Увы, если Вы действительно так подумали, ни в коем случае не читайте последующих граф, если не хотите разочароваться ни в жизни, ни в благородстве человеческой души. Ведь все эти ухищрения имеют под собой одну единственную цель: щеголять с важным видом ценителя перед кучкой таких же изнеженных снобов и, поправляя через слово густо надушенный пиджак известной марки, рассуждать о зыбком мире «прекрасного», имеющего с истинным искусством ровно столько же общего, сколько имел бы я с вождем индейского племени. Растянув белой манжетой очередную кляксу, останавливаюсь, дабы оценить беглым взглядом погрешность рукописи ( конечно, с моей стороны было крайне нескромно наречь столь несовершенное творение подобным именем, но, все же, на окраинах моих далеких мечтаний эта порча бумаги принимает сию одухотворенную форму ). С тенью улыбки подмечаю в предыдущем абзаце целое скопище кавычек, но - на Ваше растерзание – я все же оставлю их здесь в качестве живого знамения фальши, пропитавшей этот зал, его гостей, меня и каждую строчку, уже прописанную здесь, или же только нетерпеливо ждущую своего появления на свет. Закончив издеваться над мелодией, я поспешил скрыться за кулисами, где меня уже поджидал старина Коллинз. С этим неуклюжим остряком мы знакомы со школьной скамьи, делили радости и невзгоды так часто, что уже и забыли, на каком именно этапе дружбы стали зеркальным повторением друг друга. Помнится, в старших классах преподаватель французского в шутку назвал нас однояйцовыми близнецами. Прозвище, само собой, тут же подхватили ушлые одноклассники, а какая – то необъяснимая связь настырной тенью преследует нас до сих пор. Казалось бы, что может объединять скрипача и профессора математики? И, тем не менее, едва моя сущность начала прицельно скатываться ко дну, старый друг не заставил себя ждать. «Опять чутье?» «Опять» Похлопав приятеля по плечу, предложил ему где – нибудь выпить, на что он, заговорщически улыбнувшись, изъявил желание отведать ирландского виски. Я не без удовольствия согласился. В первом попавшемся баре, не большом, но достаточно уютно обставленном, где – то на половине бутылки я излил душу своему сотоварищу. «Почему — то ВСЕ вдруг надоело» Друг молчал. Несмотря на свой легкий нрав и некоторую болтливость, во время серьезных разговоров он всегда лелеял учтивую немногословность. Выбравшись из душного помещения, я долго – квартал за кварталом – бродил по припорошенным улицам. Из головы все не выходило сказанное Коллинзом несколькими часами ранее в ответ на мою плаксивую исповедь «Тебе сейчас кажется, что многие части жизни ускользнули от тебя, едва мелькнув на расстоянии вытянутой руки. Но на самом деле это всего лишь части, самое главное ждет тебя впереди». Снежинки прилипали к выцветшим ресницам, а я бездумно вслушивался в прерывистый звон ветра и размышлял о том, что, действительно, с возрастом становится все труднее общаться со старыми друзьями: они становятся живым свидетельство неумолимого течения времени. Вздыхаю. Тогда я так и не понял, что именно Коллинз хотел донести до меня, или просто не хотел понимать. Как бы там ни было, хочу, пусть и запоздало, воздать некоторую почесть этим словам. Напишу их еще раз, чтобы каждый, в чьи руки попадут мои письмена, мог поразмыслить над ними перед сном или в метро по пути на работу, или во время прогулки с собакой. «Тебе сейчас кажется, что многие части жизни ускользнули от тебя, едва мелькнув на расстоянии вытянутой руки. Но на самом деле это всего лишь части,самое главное ждет тебя впереди». По - моему, просто прекрасные слова. Жаль только, я уже не успею ими воспользоваться. Что ж, и на том спасибо. Уже почти дойдя до дома, я заметил девушку настолько немудреной внешности, что можно, особенно не вдаваясь в подробности, описать ее в нескольких словах: совсем молоденькая, стройная, со стрижеными по лопатки волосами орехового цвета. Вот, собственно, и все. Но что – то в этой кажущейся простоте определенно было. Она стояла на остановке, кутаясь в легкий грязно – серый полушубок и переминалась с ноги на ногу. «Добрый вечер» Она обернулась на почти внятное приветствие и, мазнув по мне взглядом, недовольно поджала губы и вновь отвернулась. «А не хотела бы столь милая особа составить мне компанию за чашечкой кофе? Я, кстати, здесь недалеко живу» На этот раз она воззрилась на меня в крайней степени изумления, на губах теперь зияла злорадная ухмылка. «Дяденька, лет двадцать назад я бы может и пошла с Вами, но Вы, похоже, припозднились» Что – то подобное она говорила мне в ту минуту, потом со смехом и характерной жестикуляцией говорила что - то подошедшему к ней парню, коренастому, с густой шапкой темных волос, как раз такому, что «лет двадцать назад». Он тоже что – то мне говорил, яростно сдвинув брови, острый нос его при этом уродливо сморщился. Девушка заливалась громким хохотом на каждое его слово. А потом они ушли, оставив меня одного на этой остановке с настырным звоном в ушах «Старик». Старик. Слышал я, когда брел домой под беспрерывным снегопадом. Старик. Слышал я, когда стягивал черное, по – стариковски скучное пальто. Старик. Слышал я, когда в немом оцепенении стоял все у того же окна в гостиной и смотрел, смотрел на разыгравшуюся метель. В этом году на редкость чудовищная зима. Неизвестно, сколько бы я еще мог простоять блеклым каменным изваянием, если бы внезапно не услышал стук. Да – да, прямо в окно. Сфокусировав взгляд, я заметил нечто белое, нечто белое и большое. С перепуга я схватил с комода очки в тяжелой роговой оправе и водрузил их на нос. Нечто сразу приобрело человеческие очертания. Я потерял дар речи. На меня смотрела девушка с кошачьими ушами и хвостом. Итак, рискну предположить, что некоторый молчаливый свидетель сего откровения будет настолько терпелив, что, проникнувшись хоть долей понимания к измаранному чредой чернильных пятен пергаменту ( I beg your pardon! my dear reader , но я все никак не могу унять дрожь), все же дошел до этих, не ахти, конечно, как слепленных строк. Но я уже отчетливо вижу, как закатываете Вы глаза, как неистово трепещут в полушепоте Ваши губы «Безумец». И было бы крайне нечестно, да и попросту бессмысленно оспаривать то, что столь явно предстает пред ликами судей моих в столь невыгодном для скромной моей персоны свете. Теперь, повторюсь, именно теперь, я самый настоящий безумец со всеми вытекающими из столь нелестного диагноза приметами, со всеми самыми унизительными формами, которым только мог подвергнуться сжавшийся, вздрагивающий от каждого шороха - будь то глухой скрип отцеревших половиц, или же завывание ветра за окном – комок ничтожной плоти. И все же считаю необходимым уточнить, что в первую нашу с Ней встречу я был адекватен ровно настолько, насколько вообще может быть адекватен человек, вынужденный вращаться в обществе. Именно поэтому и рискну заявить, что, да, у Нее были самые, что ни есть, кошачьи ушки, такие маленькие, бархатистые и безумно милые. Хвост тоже был. Пушистый, белый, он изящно извивался из стороны в сторону. И как всякий глупец, намертво вросший в личину утонченного интеллектуала, я до столь крайней степени был сражен Ее красотой, что смотрел на маленькие «странности» сквозь пальцы, притом сжатые в кулак. Дабы не заводить последнего оставшегося со мной господина – надеюсь, таковые еще остались - в и без того непроходимую чащу пресных описаний, попрошу представить себе эфемерное послевкусие, оставленное самыми сладкими Вашими снами в первые секунды пробуждения, когда легкая дымка дремоты еще не сошла с отяжелелых век, а разум еще не успел переступить порог царства Морфея. Это и есть ее красота. Ускользающая и невоплощенная. И для того, чтобы представить ее себе в полной мере – без украс и преуменьшений – недостаточно быть реалистом, недостаточно долгие годы вынашивать в душе примитивные человеческие эмоции. Лишь фанатичный алхимик с претензией на поэтичную натуру Гения способен спаять между собой эти строки, переплести их воедино в пространстве своих лиловых грез и только потом, пробираясь сквозь толщу солнечной пыли, увидеть где – то в дальних горизонтах расплывчатые очертания тонкого стана, обтянутого черной атласной материей; пологих ванильных плеч; безупречной, до синевы белоснежной кожи и длинных, длинных, длинных волос, сияющих в беззвездную ночь куда ярче январской луны. Такой Она была у меня за окном. Такой Она была в моих объятьях. Коварная кошка! О чем ты думаешь, когда лежишь по ту сторону прозрачной стены, продолжая постукивать по ней миниатюрным кулачком? О чем думаешь, когда взор нечеловечески прекрасных охристых глаз скользит по мне? О чем думаешь, когда я ловлю его? Ты лишь улыбаешься… и улыбаешься еще шире, когда я делаю шаг назад, заметив сквозь пелену сказочного очарования острые клыки. ЕЕ бледные потрескавшиеся губы прикоснулись к поддетому морозным узором стеклу в невесомом поцелуе. Горячее дыхание опалило пару особенно крупных снежинок, неся морозным детям стремительную гибель от одной лишь близости с Ней. В этом, несомненно, было нечто пророческое. Сама судьба предупреждала меня задернуть штору и лечь в постель, а наутро навсегда, навсегда позабыть об этом видении, приняв за пьяные фантазии. Однако тогда я был глух к крикам ангелов. Я лишь безмолвно стоял и смотрел на Нее, такую же зыбкую, как утренний туман. - Ну что, мистер, - снова улыбнулась Она, по – кошачьи потягиваясь – Вы откроете окно, или так и оставите несчастное создание замерзать в эту ужасную метель? А я ведь и не смог… О, Свят! Поистине волшебная ночь! Но кого я повстречал тогда? Я видел кошку или деву? Я знал одно: кем бы ни было это существо, но Она погрузила меня в совершенно иной мир, хрупкий и несовершенный, когда – то давно созданный нерадивым художником. Им же и забытый. «Я сделаю для тебя все, чего ты не мог вообразить даже в самых своих смелых мечтах. Но ты тоже должен во всем меня слушаться. Пообещай» « Тебе я готов пообещать все, что угодно» «Если не сдержишь слово, то, что готов отдать мне взамен?» «Я готов отдать тебе свое сердце» «Ты сам это сказал» В беспечные годы своей молодости я буквально пачками раздавал подобные обещания девушкам, но кто же знал, как дорого они будут мне стоить на сей раз. Если меня спросят, какими были дни с Ней, я буду улыбаться, прикрыв в блаженстве глаза. Она любила заставать меня за чтением скучных газет в моем любимом старом кресле, чинно выкуривающего сигарету десятую за последний вечер. Любила запрыгнуть мне на колени и, уткнувшись чуть вздернутым носиком в плечо, спокойно заснуть. Тогда, глубокой зимней ночью, сидя у камина, я перебирал Ее серебряные волосы, наблюдая, как забавно при этом подергиваются пушистые белые ушки, а шаловливый хвостик щекочет мою ногу повыше колена.