Мужские обещания

Человека, умудренного печалью собственного опыта, как правило, не обходит стороной и тот бесконечно печальный факт, что вязкое течение необозримого блаженства, каким бы обольстительным оно нам не привиделось, рано или поздно нарушает жизнь извне, со всеми присущими ей изощрениями бесстыдства. Так произошло и со мной спустя примерно месяц со дня нашей первой встречи. Стоит ли рассказывать, как человек безудержно счастливый, я на тот момент полностью выпал из естественного хода времени. Извольте! Нежась в Ее медовых поцелуях вот уже целый месяц, совершенно упустил из виду, как катится к своей заре свинцовый февраль, уступая пышущей фимиамами весне ее законное место. В то утро меня разбудил телефонный звонок. Возмутителем безмятежного сна оказался старина Коллинз, он в своей привычной торопливо – нервной манере заклинал меня сыграть на концерте в честь юбилея своего начальника: какого – то большого дяденьки, как выразился собеседник, с кучей связей и довольно весомым положением в обществе. Дальше я не вникал. Выступать на потеху толстосумам и их любовницам не было ни малейшего желания, тем более теперь, когда в руках у меня ( как оказалось позже, это я был в руках ) находилось куда более ценное сокровище, нежели их жалкие дивиденды. И все же, я никак не мог проигнорировать тот факт, что это все – таки был Коллинз. Коллинз в своем неизменном плюшевом костюме цвета vert empire. Коллинз с округлым по – мальчишески гладким подбородком. Коллинз с лихорадочной улыбкой и «бородатыми» шутками. Мой, как уже было сказано выше, старый и совершенно преданный приятель, отказать которому было бы преступлением равносильным преступлению против собственного прошлого. И я согласился исполнить номер, на который, конечно же, позвал и Ее, и на который Она, конечно же, отказалась пойти. Вечером того же дня я стоял выряженный, с зачесанной назад шевелюрой и разрывался в сложнейшем выборе: надеть клоунский галстук в красно – белую полоску или же опостылевшую мне черную бабочку. «Лучше бабочку» Тут же отбрасываю яркую удавку на софу. «Ты чем – то недовольна?» Провожу большим пальцем по надутой нижней губе. «Хочу, чтобы ты играл лишь для меня одной» Не сдержавшись, вырисовываю дорожку поцелуев вниз по тонкой шейке, к ключицам. «Но я и буду там играть лишь для тебя одной» Делает шаг назад. «Это не то» Мой родной, мой до обиды снисходительный, мой нежный карамельный вздох. «Это совсем не то» Мироприятие оказалось еще более скучным и вульгарным, чем я мог вообразить и часом ранее. Но было в нем и нечто знаменательное: я превзошел сам себя. Я превзошел свой талант. Я превзошел прихоть самой судьбы, сморщившей мою телесную оболочку до ее сегодняшнего состояния. И дело даже не в том, с каким трепетом я мог бы вновь коснуться струн, в какой безудержной эйфории пребывала бы при этом моя душа. Каждый звук, каждая нота были наполнены Ею. Прозрачная тень управляла моими затвердевшими пальцами, гладила по плечам, обвивалась вокруг безутешного тела. Возможно, это и было настоящим безумием, но именно оно пробудило заснувшего во мне лет пятнадцать назад гения. Заставило, подобно пылко влюбленному юнцу, сорваться с первыми же аплодисментами и бежать - прямо так, без пальто, прикрывая голову скрипкой - под небывалым в нашей местности снегопадом, обгоняя безучастный ветер. Она сидела перед камином в моем любимом старом кресле ( именно так: любимая женщина в любимом кресле), набросив на плечи шерстяной клетчатый плед. Помню, именно тогда впервые я увидел Ту самую ухмылку. Но это не имеет абсолютно никакого значения, ведь тогда Она показалась мне столь же прекрасной, сколь прекрасной мне кажется и теперь. О, дурман! И я припал к Ее ногам, такой пылкий, такой жалкий, шепча в сладострастном бреду какие – то бессвязные мольбы. В тот вечер я играл лишь для Нее одной.