Weakness

***

       Беспросветная тьма вновь рассеялась, оставляя вместо себя зловонный ров в глубинах подземелий. Скользя в собственной крови, Ровена кое-как встала на ноги, превозмогая охватившую тело боль, выпрямилась, вглядываясь во мрак, окружавший ее со всех сторон. Откуда-то слышались отчаянные вопли прочих проклятых, но она никого не видела – либо терзаемые души были вне пределов видимости, либо совсем рядом, но Ад не позволял их видеть. Зато слышимость была отменной: от непрерывных воплей, наполненных мукой и страданиями, хотелось сжаться в комок, забиться куда-нибудь в угол, укрыться от окружающего мира и забыться, пусть даже в бреду. К сожалению, забытье было для женщины непозволительной роскошью.        Адское заточение немало повлияло на своенравную ведьму, лишив ее прежней стати и лоска. Потускневшими чуть волнистыми прядями упали на плечи спутанные волосы. Кожа, и без того светлая до белизны, лишенная солнечного света казалась совсем прозрачной, проявив спутанный узор голубоватых вен, проступивших на поверхность как никогда четко. Яркие, напитанные огнем и рассыпавшиеся по телу Ровены веснушки казались теперь совсем блеклыми, лишенными цвета, серыми, словно кожу шотландки присыпало пылью. Налитые лиловым и желто-черным кровоподтеки расцветили открытые постороннему взору колени, запястья и шею ведьмы, красноречиво свидетельствуя о переносимых женщиной пытках, лишенных гуманности и сострадания. Кровоточащие ссадины, сплошь покрывавшие ее тело, лишь добавляли образу трагизма. Сильнее всего изменились глаза Ровены. Ранее бесконечно любопытные, живые, сиявшие огненными отблесками идей, планов, желаний и изумрудной зеленью шотландских лугов, теперь они потускнели, являя мраку вокруг лишь отчаяние и страх, безграничным морем захлестнувший безжизненно погасший взгляд блекло-серых, лишенных жизненной силы глаз. Словно некая сущность высосала из ведьмы все силы, оставив после себя лишь пустоту и отчаяние.        Одернув задравшуюся робу, сплошь испещренную прорехами и бурыми пятнами засохшей крови, Ровена огляделась в отчаянной попытке приметить хоть малейший шанс на спасение среди мрака и затхлости ее темницы. Тщетно. В окружившей ведьму тьме взгляд не способен был выхватить ни силуэта, ни образа, словно вокруг и вовсе ничего не было, кроме всеобъемлющей пустоты, лишенной даже отблесков мерцания света. Возможно, так и было, но рыжеволосая женщина гнала прочь подобные мысли, отчаянно балансируя на краю безумия и безразличия, хватаясь за неуловимую нить надежды и все еще надеясь на спасение, каким бы оно ни было.        Тем не менее, ночь сменялся ночью, если бесконечный мрак можно было хоть условно поделить на временные отрезки, пытка следовала за пыткой, и наказание Ровены оставалось неизменным, лишь все больше заполняя смрадный ров ее кровью, липкой, непрерывно гниющей, извергающей зловоние ужаса и тлена. Хотелось выть от бессилия, бросаться на стены, раздирать в небрежные клочья хрупкие запястья, биться о камни всем телом в нелепой надежде прервать невыносимое заточение. Жаль только, это не имело смысла – угрожающие жизни, если таковым можно назвать подобное существование, раны затягивались почти мгновенно, прочие же ссадины и порезы не заживали вовсе, постепенно раскрашивая все тело ведьмы, не позволяя и движения сделать без боли. Но Ровена все еще отчаянно пыталась освободиться…        В ближайшей тьме раздался низкий угрожающий рык, свидетельствовавший о возвращении личных палачей женщины. Невидимые человеческому взору твари спускались в ров, царапая когтями скалистые края, обдавая мгновенно покрывшуюся мурашками кожу жарким зловонным дыханием, капая едкой слюной на босые ноги женщины, разъедая, покрывая стопы язвами, неуклонно окружая ее, занимая привычные уже позиции. Всегда один и тот же расклад – одна тварь за спиной, одна перед Ровеной, и одна слева, начинали наступление одновременно, заставляя пятиться к стене, вжимаясь в нее в безумной надежде укрыться от пытки. А затем была боль.        Мощные удары острейших когтей с легкостью вспарывали кожу, рассекая ее на всю глубину тканей, раздирали окровавленными лоскутами. Кровь толчками хлестала из ран, омывая собой ноги ведьмы и камни под ними. Нечеловеческий крик, каждый раз срывавшийся с искусанных губ, оглушал на короткий миг, разлетаясь по подземелью, отталкиваясь от скал, возвращаясь, усиленный многократным эхом. Чтобы тут же смешаться с новым воплем, порожденным Ровеной.        Иногда твари давали ей передышку, позволяя немного прийти в себя, и тогда шотландка сжималась в комок в луже собственной крови, отчаянно зажимая полостные разрезы ладонями, стараясь унять боль и удержать все органы на своих местах. В такие моменты разум, спасаясь от истязания, выхватывал запрятанные в собственных глубинах воспоминания, ослеплял красочными картинками, отвлекая и оберегая, удерживая на тонкой грани безумия.        В основном она видела сына. Иногда совсем маленького Фергюса из далекого прошлого, крутившегося под ногами, пока женщина варила какое-нибудь зелье, или с упоением расчесывавшего ее вьющиеся волосы, пока она штопала очередную прореху на его рубахе. Нередко вспоминались ведьмой самые первые дни жизни ее мальчика, чередуясь с образами последних дней его детства, в которых она присутствовала. Чаще же всего Ровена видела его уже взрослым, не Фергюсом – Кроули, королем Ада, гордым перед своей матерью, с улыбкой, словно говорившей: «Взгляни, мама, чего я смог добиться!»        Образы возникали спонтанно, непредсказуемо, захлестывая эмоциональной волной и утягивая за собой в глубины воспоминаний, подальше от ужаса и запаха смерти, царившего вокруг потухшей, подобно догоревшей спичке, отчаявшейся ведьмы. Теперь память была ее спасением…

***

       Последнее время Великий Шабаш все больше раздражал Ровену. Бесконечные упреки, назойливые советы, старческое сетование особо «почтенных» ведьм на участившееся отсутствие молодой шотландки худо-бедно можно было вытерпеть, а то и просто проигнорировать, но немое презрение во взгляде Оливетт разжигало внутри женщины нешуточное пламя. Все чаще Ровена ловила себя на невесомом, но крайне навязчивом желании подойти поближе к надменной блондинке и сомкнуть холодные пальцы на ее горле, надавливая так сильно, как она только была способна без магии. Магию применять не было никакого желания – Верховная жрица не заслужила применения и капли сил шотландки к своей невыносимой персоне.        Очередной разнос на тему «Ты ведьма, ты или в Шабаше, или сама по себе» не добавлял и без того измотанной Ровене позитивных эмоций. Мало ей было вечно больного сына, постоянной нехватки денег и еды, косых взглядов жителей деревни, так еще и Оливетт требовала от нее безусловного присутствия на каждом сборище этих полоумных старух. Словно она могла научиться у них чему-то новому! К Дьяволу правила, к Дьяволу Великий Шабаш, не способный дать крова и защиты одной из своих сестер, и к Дьяволу Оливетт, чертову карьеристку, лишенную даже малейшего понимания, какой ценой обходится матери забота о своем ребенке.        - Ты сама виновата, что понесла от смертного, Ровена. Всему виной твоя взбалмошность и неумение следовать правилам, – зазвучал в рыжеволосой голове ненавистный голос Верховной. – Я более не хочу слышать, болен твой выродок или при смерти. Как и все прочие ведьмы Шабаша, ты обязана присутствовать на каждом сборе, что бы ни служило тому причиной. Не придешь еще хоть раз – будешь изгнана. Ты поняла меня, Ровена?        О, она поняла. Прекрасно поняла! Перед мысленным взором мгновенно возникли не менее десятка способов кровавых расправ над белобрысой сукой, и шотландка почувствовала, как пальцы невольно сжались в кулаки, едва не прорывая кожу ладоней острыми ногтями. И после накатило невыносимое чувство усталости пополам с сожалением о невозможности свернуть сейчас точеную шею, вечно украшенную алым росчерком кораллового ожерелья.        Из последних сил толкнув покосившуюся дверь своего дома, Ровена шагнула из-под проливного дождя через порог, и замерла, глядя на сваленные в кучу у двери измазанные грязью детские вещи. Волна ярости, долгое время клокотавшая где-то в груди, опасной змеей подняла голову, ядовитым шипением отравляя кровь и затуманивая разум багровой пеленой.        - Фергюс! – на грани крика прорычала ведьма, с оглушающим грохотом захлопнув за собой дверь. – Фергюс, где ты, паршивец?!        Растрепанная рыжая макушка на мгновение появилась над вещевым сундуком и тут же исчезла, чтобы, тем не менее, несколькими секундами позже появиться вновь, явив миру сперва медные кудри, после испуганные карие глаза, а после и всего мальчишку лет четырех, выбравшегося из своего укрытия и опасливо подошедшего к матери. Малыш давно усвоил: прятаться и злить ведьму еще больше – себе дороже.        Накопленные злость и раздражение дали о себе знать, и Ровена, не сдержавшись, с размаху отвесила сыну оплеуху, от которой он полетел на пол. Абсолютно молча, не заплакав. Еще одну вещь Фергюс усвоил с первых лет жизни – мать ненавидела его слезы. Кое-как поднявшись на ноги, мальчик виновато посмотрел на женщину, кулаком стерев собравшуюся под носом каплю крови.        - Прости, мама…        - Убери это! – приказала Ровена, кивнув на кучу грязных вещей, и, сбросив рядом с ними собственный плащ, прошла к зажженному очагу, мечтая согреться.        Янтарным всплеском дешевый виски был небрежно вылит в грубую глиняную кружку. Обжигающая терпкость алкоголя прокатилась по горлу, согревая не хуже пламени. Стянув с плеч тяжелую мокрую ткань, ведьма, оставшись в одном нижнем платье, закуталась в прохудившийся шерстяной плед и села на пол перед очагом, погружаясь в невеселые размышления. Проблемы с Шабашем не давали ей покоя, снова и снова звучал в сознании въедливый голос Оливетт, заставляя нервы скручиваться все более тугой спиралью. В Ровене боролись желание послать все в Ад и самой бросить Шабаш, не дожидаясь изгнания, и необходимость быть частью него из-за какой-никакой, но все же помощи: в одиночку с ребенком она не выживет…        - Я все убрал, мама, - звонкий голосок, раздавшийся за спиной, заставил ведьму вздрогнуть.        - Иди спать, - не поворачиваясь, бросила женщина, пристально вглядываясь в пламя. Шелест невесомых шагов позади свидетельствовал о послушании, проявленном ее сыном.        Ровена долго еще просидела у очага, наблюдая за постепенно угасающим пламенем, согреваясь отвратительным виски и пытаясь разобраться в себе и своей жизни. Лишь когда очаг окончательно потух, и холод пробрался под плед, шотландка пришла в себя, сбросив оковы оцепенения. Чуть пошатываясь, она поднялась на ноги, затекшие от долгого пребывания в вынужденном положении, и неуверенно направилась к поленнице в отдаленном углу, на ходу плотнее кутаясь в истончившуюся ткань.        Разжечь отсыревшими дровами потухший очаг – задача не из легких, если под рукой только сырые огнива и отборный шотландский мат. Ровена хотела было бросить это бесполезное занятие, но интуитивно все же понимала, что промозглый сырой дом – не лучшее место ночлега для маленького ребенка со слабым здоровьем. К счастью, после продолжительного времени и десятка неудачных попыток, затуманенный алкоголем разум все же нашел в себе силы напомнить женщине, что она вообще-то ведьма, и воспламенить сырое дерево для нее секундное… Ну хорошо, в таком состоянии - минутное дело. После чего заклинание было произнесено, и в очаге вновь разгорелся огонь.        Ступая босыми ногами по стылым камням пола, чуть присыпанного соломой, Ровена подошла к набитому свалявшейся шерстью и травами лежаку, служившему постелью ее сыну. Фергюс спал тревожным сном, подтянув колени к носу и отчаянно кутаясь в тонкое одеяло в попытках укрыться от холода. На щеке мальчика все еще видна была припухлость в месте удара. Виновато вздохнув, ведьма склонилась к ребенку, нежно целуя его в висок, после чего подхватила на руки и отнесла к своей постели. Устроив сына под боком, Ровена обняла его, уткнувшись носом в макушку малыша, и, укутав одеялом, прижала еще ближе, согревая собственным телом.        - Спи спокойно, мой мальчик. Я люблю тебя…

***

       Из воспоминаний Ровену буквально вырвала невыносимая опоясывающая боль, разлившаяся по телу – когти адских тварей вновь вонзились в свою жертву, истязая, вынуждая сорваться на хриплый отчаянный крик. Не успевшее переключиться сознание взорвалось алыми вспышками, окрашивая еще стоявшие перед глазами образы прошлого оттенком крови. Беспомощно цепляясь за ускользающее воспоминание, ведьма пыталась абстрагироваться от происходящего, но это было выше ее сил. Ровена чувствовала, как ее палачи вгрызаются в хрупкое тело, раздирая его клыками и когтями, ощущала, как одна из тварей мучительно медленно вытягивала что-то из растерзанного живота, закрывала глаза, когда капли теплой крови, выталкиваемой из разорванных артерий, падали на лицо. И мечтала лишь об одном – чтобы это скорее закончилось.        И мечты неожиданно сбылись.