Weakness

***

       Ровена смотрела на сына с недоверием, не смея более надеяться на спасение, обоснованно боясь, что происходящее – лишь бред воспаленного сознания, не более. Но рука, протянутая Кроули в бессловном предложении помощи, была вполне реальной.        - Идем. Нам пора возвращаться, мама.        Он осторожно сжал ее ладонь, потянув на себя, служа поддержкой и вынуждая подняться. Ведьма подалась было вперед, но тут же со стоном обрушилась обратно на камни – истерзанное тело не готово было к подобным подвигам. Вновь тяжело вздохнув, правитель Ада небрежно избавился от верхней половины костюма, после чего терпеливо наклонился к матери, обнимая за плечи и приподнимая над землей. Осторожно высвободив женские руки из останков изодранной материи, Кроули легко поставил обнаженную ведьму на ноги и, удерживая практически на весу, надел на нее собственный пиджак. Тяжелая ткань укутала Ровену почти до колен, скрывая последствия адского заточения, согревая и обволакивая ароматами дорогого виски, сандалового дерева и еще чего-то, до боли знакомого, но неуловимого. Чего-то из далекого прошлого.        Удовлетворенно кивнув, Кроули подхватил мать на руки и направился к каменным выступам, ведущим прочь от смердящего смертью и безысходностью рва.        Дьявол молча шел обратной дорогой, минуя круги Ада в обратном порядке, мысленно отсчитывая их про себя, перечисляя грехи и наказания. Прочь от Восьмого круга с его лукавыми советчиками, заточенными в огне, ворами в кишащих гадами рвах, лицемерами в плену свинцовых мантий. Как можно дальше от мздоимцев в кипящей смоле и немых чернокнижников с вывернутыми назад головами. Лишь сейчас Кроули понял извращенный юмор Люцифера, свернувшего Ровене шею: именно такое наказание должно было ждать ведьму в Четвертом рве Восьмого круга. Если бы она не оказалась в Девятом…        Остались позади и закованные в скалистые саркофаги симонисты с горящими стопами, льстецы в зловонных каловых ямах и сводники, бичуемые бесами. Правитель Ада с ведьмой на руках поспешно прошел Седьмой круг, собравший в своих чертогах насильников всех мастей, кипящих в кровавых рвах, истязаемых гарпиями и изнывающих в пустынях под огненным дождем. Вот и Шестой круг, наполненный оглушающими криками еретиков, вечно горящих в своих раскаленных могилах, Пятый с гневными и унывающими душами, ведущими бесконечный бой в болоте Стикса, стоя на телах скучающих…        Каждый круг становился все шире, и путь по нему занимал больше времени. Уже на Четвертом Кроули жалел, что не может просто щелкнуть пальцами и оказаться в своей излюбленной земной резиденции, а не среди неупокоенных душ скупердяев и расточителей, бессмысленно перетаскивавших тяжести с места на место. Вернее, он мог бы исчезнуть, если бы был один – иначе проклятая душа его матери осталась бы в Аду. А этого Дьявол допустить не мог.        Они прошли Третий круг с гниющими под дождем и градом чревоугодниками, уйму времени потратили на Второй, заполненный ураганами, истязающими души сладострастников. Кроули то и дело украдкой поглядывал на Ровену, зажмурившуюся и спрятавшую лицо в отворотах ткани еще среди еретиков. Казалось, с каждым криком, раздававшимся вокруг, ведьма сжималась все больше, стараясь вжаться в грудную клетку сына, укрыться в крепких объятиях от ужасов адской бездны. И король этого Хаоса прекрасно понимал и всецело разделял ее желание, спеша к выходу как можно быстрее.        Осталось миновать последний, Первый круг. Лимб. Единственный, наполненный тишиной.        Несмотря на ненависть к собственным владениям, Кроули часто бывал в Лимбе. Безмолвная скорбь заточенных здесь душ служила прекрасным фоном для размышлений, особенно если они касались прошлого. Дьявол почувствовал, как расслабилась ведьма в его руках. Взглянув на Ровену, он увидел любопытный, оживший в узнавании и радостной надежде взгляд начавших возвращать красочную зелень глаз. И не смог сдержать улыбку.        - Знаешь, что я любил в детстве, мама? – спросил Кроули, не смотря более на мать, и, не дожидаясь ее ответа, продолжил: - Я любил наш пропахший кореньями и травами покосившийся домик на окраине деревни. Особенно в дождливые осенние вечера, когда очаг прогревал отсыревший воздух, наполняя его ароматами полыни, хвои и смолы, выступившей на сырых бревнах стен. Ливень хлестал по окнам, в щели потолка затекала вода, капая в подставленные ведра, а я кутался в одеяло на своем лежаке и старался как можно глубже вдохнуть дивную смесь этих ароматов, разбавленную свежестью дождя.        Он на мгновение замолчал, вспоминая, в красках представляя себе закуток в небольшом домишке, служивший ему комнатой.        - Я любил, когда ты водила меня на ярмарку в день летнего солнцестояния. Там были качели, множество детей и невероятное количество развлечений. Помнишь кукольный театр, мама? А покрытый жиром столб с наградами на вершине? Я помню. Ты каждый раз покупала мне пряник у одного и того же пекаря. Пряник, который стоил безумно дорого, хоть у нас никогда не было таких денег. И пекарь странно улыбался, глядя на тебя. А еще ты всегда покупала мне в тот день деревянную игрушку у местного столяра. И он смотрел на тебя с такой же улыбкой. Лишь гораздо позже, многие годы спустя, я понял их смысл, мама. Они улыбались, предвкушая оплату за свои товары, неизменно следовавшую ночью.        Кроули почувствовал, как Ровена вздрогнула в его руках, словно неуютная дрожь пробежала по телу, будоража нежеланные воспоминания. Тем не менее, бледной коже стали возвращаться краски.        - Помню, что нас не любили в деревне – косые взгляды, злые слова в лицо, крики и угрозы за спиной. Я все это помню. Но каждую зиму в новогоднюю ночь ты вела меня в презирающую тебя за ведьмовство толпу, чтобы я поучаствовал в традиционном действе. Я любил эти праздники, мама, и не понимал, чего они стоили тебе. А ты раз за разом переступала через себя, безмолвно снося оскорбления. А после мы всегда шли к лесному озеру, кататься по льду. Там никогда не было никого, кроме нас, и я любил смотреть, как ты танцуешь, скользя и кружась на замерзшей глади. Знаешь, мама, ты замечательно танцуешь! И я до сих пор хочу пригласить тебя на танец.        Дьявол ощутил влагу на тонкой рубашке в том месте, куда ведьма уткнулась лицом, боясь показать свои эмоции. И улыбнулся этим слезам, означавшим, что еще не все потеряно.        Путешествие по лимбу привело их к той самой клетке на краю каменного плато, с которой все началось. Еще несколько сотен метров по освещенному чадящими факелами коридору – и Кроули с Ровеной покинули бы пределы Ада. Но король проклятой вотчины пока не готов был завершить их путь.        - Ты всегда была несдержанной, мама. Не помню, когда я сбился со счета полученных оплеух – в три, в четыре года? Наказание следовало моментально за каждой провинностью, какой бы ничтожной она ни была. Ты наказывала меня буквально за все, раздражалась от каждого лишнего слова, ненавидела плач и беспорядок. Я научился молча сносить удары, позволяя себе позже разреветься в лесу или тихо заплакать глубокой ночью, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить тебя ненароком. Но я любил твои редкие, зачастую неожиданные ласки. Любил, когда, проходя мимо, ты ерошила мои волосы. Любил, когда ты приобнимала меня за плечи, если я оказывался рядом в удачный момент. Любил, когда ты целовала меня в щеку или в висок после того, как я расчесывал и заплетал твои волосы. Знаешь, мама, эти крупицы твоей любви с легкостью перекрывали все обиды, причиненные ранее.        Пальцы Ровены сжали рубашку, безжалостно комкая ткань. Кроули различил тихий всхлип, слетевший с губ ведьмы.        - А еще я любил свои волосы. Помнишь, мама? Рыжие, вьющиеся, непослушные. Ты так отчаянно пыталась причесать их, привести хоть в какой-то порядок, а они все равно неизменно торчали во все стороны растрепанными вихрами. Лишь отрастая, они укладывались красивыми локонами, но ты не хотела, чтобы я был похож на девчонку, и неизменно состригала их, вновь сетуя на непослушные пряди. А я любил их. Пусть растрепанные и непокорные, они были такие же, как твои: цвета пламени в закатном солнце и медного оттенка на рассвете. И каждый раз, когда ты в сердцах кричала, что я весь в отца, я прижимал колени к груди, зарывался пальцами в рыжие вихры и думал, что я такой, как ты, мама.        Кроули замолчал, остановившись на краю плато, вглядываясь в непроницаемую тьму впереди, таившую в себе тысячи, сотни тысяч, миллионы неприкаянных душ. Он часто стоял здесь раньше, наблюдая за случайными проклятыми, подходившими слишком близко к краю. Здесь томились и старики, и молодые, и совсем маленькие дети, запертые в ловушке пустоты и всеобъемлющей скорби. Безмолвные тени подходили вплотную к границе, казалось – еще шаг, и они вырвутся на свободу, прочь из вечного заточения. Но души неизменно останавливались в полушаге от свободы и, резко повернувшись, скрывались обратно во тьме.        Они напоминали правителю Ада о годах, проведенных в работном доме, после того, как Ровена оставила его одного. С той же неприкаянностью восьмилетний Фергюс каждую ночь стоял на пороге, вглядываясь в ночную тьму, надеясь увидеть знакомый силуэт матери. В первое время хозяйка, застав мальчика у дверей, одергивала его, с руганью затаскивая с крыльца обратно в комнату, попутно отвешивая тяжелые оплеухи. Пока не поняла, что он никогда не сойдет с порога, не убежит. Как и эти души, заточенные во мраке Лимба, ребенок каждый раз разворачивался, заходил в дом и закрывал за собой дверь. Мать так и не вернулась за ним.        - Я любил, когда ты заваривала чай с имбирем и корицей, - неожиданно продолжил Кроули после долгого молчания, заставив Ровену вздрогнуть всем телом. - И пекла земляничный пирог. Знаешь, мама, мне до сих пор не доводилось пробовать ничего вкуснее, какие бы изысканные десерты не готовили самые искусные повара со всего мира. Каждый раз – все не то: не тот вкус, не тот аромат, не то тесто, не те ягоды. Все эти излишества в виде мастики, марципана, пастилы, зефира, карамели – все не то! Шоколадные батончики еще куда не шло – знаешь, вроде «Сникерсов» и «Твиксов», но и они – не то. Только тот самый земляничный пирог из детства, который готовила ты, мама.        Кроули быстро взглянул на мать, отметив позолотившиеся веснушки на плечах и чуть тронутые отблеском пламени волосы, разгоравшиеся все ярче с каждым произнесенным Дьяволом словом.        - В грозы и снегопады я любил, когда ты забирала меня в свою постель, прижимая к себе, согревая телом. Любил твое дыхание, наполненное терпким ароматом виски, ерошившее мои волосы. Знаешь, мама, ты почти всегда пахла виски. Виски, полынью, корицей и земляникой. Эти ароматы сопровождали тебя неизменно. И еще синими ирисами. Я безумно любил их аромат! Ты помнишь, мама? Они всегда были в нашем доме, свежие весной и засушенные в любое время года. Синие ирисы, источавшие медовую сладость, тепло солнца и свежесть вскормившего их дождя. Твои волосы всегда пахли синими ирисами, когда я их расчесывал. И я безумно любил подушку, которую ты для меня сделала. Помнишь? Ты наполнила ее ароматными травами, измельченными кореньями и все теми же синими ирисами. И когда ты отправлялась на шабаши на дни, а то и недели, я лежал, уткнувшись носом в эту подушку, вдыхал ее аромат и засыпал с улыбкой, потому что она пахла как ты. Словно ты была рядом, мама.        Не выдержав, Ровена сильнее прильнула к сыну, обвив его шею руками, и впервые за долгие столетия разрыдалась в голос. Не сдерживаясь, не стараясь спрятаться, не боясь показаться слабой, словно выплескивая все слезы, скопившиеся за ее жизнь: слезы бессильной злости на Шабаш и Оливет, боли от предательства любимого, отчаяния от нищеты и безысходности. Слезы обиды от бесконечных оскорблений окружающими и презрения к себе самой за секс в уплату. Слезы раскаяния за несправедливые наказания для родного сына и слезы радости от его успехов. И горькие слезы стыда от того, что не поняла ничего раньше.        Превозмогая охватившую все тело боль, Ровена отстранилась от Кроули, вынуждая отпустить ее и позволить встать на ноги. Маленькая, хрупкая, в несуразно большом на исхудавшем теле мужском пиджаке, с измазанным кровью лицом и в ореоле тяжелых медно-рыжих локонов, рассыпавшихся по плечам. До боли в пальцах вцепившись в руки сына, поддерживающие ее, не позволяющие упасть, ведьма кое-как выпрямилась и подняла взгляд заплаканных глаз, едва не впервые смотря на своего ребенка честно и открыто. Дьявол же смотрел в ответ растерянно, не понимая перемен, чуть страшась их и одновременно надеясь, что все его слова были не напрасны.        - Я ненавижу тебя, - начала Ровена, и Кроули ощутил, как внутри словно что-то оборвалось.        «Бесполезно», - пронзила сознание отчаянная мысль.        - Я ненавижу тебя, - повторила женщина, вглядываясь в лицо сына вновь сияющими изумрудной зеленью глазами, - потому что любить тебя – моя слабость. Но я готова снова стать слабой… Эпилог.       Негромкая музыка наполнила каждый уголок земной резиденции Ада, заставляя демонов удивленно переглядываться друг с другом, в недоумении пожимая плечами в тщетных догадках, что на этот раз задумало монаршее семейство. Струнно-клавишные переливы вальса Бриттена*, непривычные в своей хаотичности, то набирали силу звука, походя на марш, то опадали в лирический мотив элегии, попеременно ускоряясь и замедляясь. Некоторые, особо смелые подданные, то и дело замирали под дверями тронного зала, вслушиваясь, после чего качали головой и, задумчиво улыбаясь, спешили дальше по своим делам.       Двигаясь то неспешно, то срываясь на быстрый шаг, двое танцевали, подчинившись ритму музыки, слившись с ним воедино. Улыбаясь, Кроули бережно вел мать в танце, поддерживая и направляя, сближаясь и отдаляясь, то обнимая, то расходясь на расстояние вытянутых рук. Ровена, смеясь, кружилась в переливах музыки, отдаваясь давно забытым ощущениям, словно и не было долгих лет расставания, словно они все так же жили в родной Шотландии и в новогоднюю ночь танцевали на замерзшем лесном озере.       Взметался и опадал пышный подол платья в вращении, синхронно покачивались тяжелые фалды ткани, вторя движениям ведьмы. Кроули любовался матерью, такой родной без нелепой вычурности ее излюбленных повседневных нарядов, без сложного официоза прически и без кричаще яркого макияжа. Нет, в этот раз Ровена была иной, в простом шотландском платье из его детства, с разметавшимися по спине медными локонами, без ненужной косметики и с непривычно счастливой улыбкой на губах. Она была настоящей, той матерью, которую он всегда любил и бережно хранил в воспоминаниях все эти годы.