November Rain

      Я застала Клинка в холле. Он подписывал какие-то бумаги, окружённый людьми в костюмах, но заметил меня сразу.       — Уже уходишь? — вскинул бровь.       — Аукцион окончен. Шоу — тоже, — пожала плечами я.       — Ты справилась.       — Это ты справился. Я просто стояла.       — Не приуменьшай. В тебе есть потенциал.       — Спасибо, но я пока не решила — петь мне или в окно.       Клинк усмехнулся, не отводя взгляда.       — Тогда просто сядь в любое такси у входа. Все наши. В окно — потом. Он подмигнул и тут же повернулся к ассистенту, словно я была частью вечернего плана, который он уже отметил галочкой.       Такси оказалось бизнес-класса, тёмный «Лексус» с мягкой подсветкой, идеально вычищенным салоном и креслами, в которых хотелось раствориться. Водитель, мужчина лет пятидесяти, с благородной сединой на висках и выглаженным костюмом, посмотрел на меня в зеркало с профессиональной вежливостью.       — Подходит ли музыка? Температура комфортна?       — Всё отлично, спасибо, — ответила я.       В салоне пахло свежей кожей, цитрусом и каким-то неуловимым спокойствием. Из колонок тихо играл ненавязчивый джаз, тот самый, под который даже тревога не стягивается в узел, а распускается. Медленно, по одной нитке.       Я позволила себе вольность — скинула туфли. Не аккуратно, не элегантно, а с усталым облегчением, будто сбрасывала не обувь, а чужие правила.       Шпильки были оковами. Смешно, что что-то настолько изящное могло приносить столько боли. Пальцы ног разогнулись с предательским наслаждением. Мышцы икр отпустило и я позволила себе откинуться в кресло. Затем достала из сумочки телефон, нажала вызов. Ник ответил сразу:       — Алё?       — Это я.       — Ты в порядке?       — Более-менее. Еду.       — Домой?       — Почти.       Я посмотрела в окно и спокойно сказала водителю:       — Кёрсон-авеню, девятнадцать сорок.       — Принято, — кивнул он.       Ник, слышавший всё, не стал задавать вопросов. А я просто положила трубку. Умелое молчание — талант редкий. Особенно среди мужчин.       Мерцающие окна, вечерний Лос-Анджелес, мозаика чужих квартир и чужих жизней, к которым не нужно прикасаться. Всё за стеклом. Всё по касательной.       Иногда я думаю: почему всегда к нему? Почему, когда всё летит под откос, ноги несут именно туда? И ответ приходит всегда в ту же секунду.       Потому что он всегда был. Спокойно. Надёжно. Без пафоса.       Он слушал, даже если засыпал. Открывал дверь, даже после ночного дежурства. Покупал и заваривал чай, хотя сам пил только газировку и чёрный кофе без души.       Даже когда у него были девушки, нормальные, красивые, с увлажнённой кожей и стабильной психикой, он всё равно находил на меня время. На «вечно дерганую подругу с гитарой и проклятием самосаботажа».       Я его люблю. Правда. Только это не любовь в формате сердечек и поцелуев. Это любовь как к брату. К человеку, который видел меня в самых отвратительных стадиях эволюции и всё равно остался.       Мы как-то решили поцеловаться.       Перед глазами всплыло всё до мелочей.       Боже, это было омерзительно, — пронеслось в моей голове, и я невольно ухмыльнулась этому воспоминанию.       Но тогда нам надо было проверить, что в этом вообще такого особенного. Всё было максимально неромантично: за гаражами, с остатками мороженого на губах и серьёзными лицами. Я захихикала, он попытался попасть по губам, но попал в подбородок.       Это был худший поцелуй в истории человечества. Мокро, неловко, щекотно, мерзко. Мы отпрыгнули друг от друга, с синхронным «фу» и поклялись никогда больше этого не делать. Даже если останемся последними людьми на планете. Клятву закрепили, как подобает в девять лет, — харкнули на ладони и торжественно пожали руки.       А потом был подростковый мрак. У каждого своя неразделённая любовь. У меня — к старшекласснику с каре и кольцом в носу. У него — к девочке, которая рисовала на ногтях цветочки и радугу.       На фоне этой безысходности мы заключили сделку: если к пятидесяти никого не найдём — поженимся. Не раньше. Потому что, ну камон, нужно хотя бы попытаться.       До пятидесяти ещё можно надеяться, что ты не полный социальный провал, а просто ищешь свою половинку.       А вот после пятидесяти уже можно расслабиться. Сдаться с достоинством.       Жениться друг на друге не из-за чувств, а просто потому, что вдвоём дешевле коммуналка и есть с кем обсуждать давление.       От подобной безнадёги мы и на выпускной пошли вдвоём.       Я была в чёрном комбинезоне, потому что в тот период искренне считала, что платья — это предательство феминизма. Серьёзно. Я даже туфли надела на плоской подошве и заявила, что отказываюсь страдать ради патриархата. Ещё у меня был синяк у виска — упала с турника, но все решили, что я дралась с кем-то из-за ревности. Ну окей, так даже интереснее.       А Ник был в костюме, который оказался на пару размеров больше, чем он сам. Одолжил у дяди, лысеющего романтика с тройкой из девяностых.       Мы протащили с собой бутылку дешёвого коньяка, перелили в «Липтон» и делали вид, что просто очень любим холодный чай.       А потом — танцевали. Под Careless Whisper. С абсолютной серьёзностью. Будто репетировали свадьбу. Я держалась за его плечи, он за мою талию, и мы оба смотрели куда-то в сторону, чтобы не заржать.       Финал вечера был… финальным. Мы блевали за стадионом. Синхронно. Как команда. И как вообще можно влюбиться в человека, с которым ты делила рвотные эпизоды, псевдосвадебные клятвы и ещё кучу всякого кринжа? Правильно. Никак. И слава богу.       К слову о кринже.       Мы как-то залипли в чудовищный сериал. Там были династии, амнезии, проклятия, плохие парики и музыка из ада. У всех героев были трагедии, а у нас — чипсы и лимонад.       А потом — сцена. Душераздирающая. Умирает любимый персонаж.       — У меня аллергия, — сказала я.       — У меня на пыль, — ответил он.       — Просто очень грязный сериал.       — Угу. Ещё и столько шерсти на экране.       Мы сидели, тихо утираясь локтями и делая вид, что у нас нет сердец, только глаза, реагирующие на драму.       А потом он тихо сказал:       — Если бы ты умерла, я бы точно мстил за тебя. Всем. Подряд. Даже режиссеру.       — Я тоже, — кивнула я. — Даже композитору. За слишком трогательную скрипку.       Вот такая у нас любовь. Ни сердечки, ни бабочки, ни томные взгляды.       Она про чай в три ночи. Про ключ от его квартиры в моей косметичке. Про знание, что я могу прийти в слезах, в бешенстве, в тишине и он будет рядом.       Это не история «вместе навсегда». Это история ты — моя часть, даже если мы будем на разных концах света.       Иногда я надеюсь, что мы окажемся разделёнными близнецами. По ошибке. Просто родились в разных домах и у разных родителей. Но всё равно близнецами. Иначе это слишком необъяснимо. Любовь, которая никуда не ведёт. Но всегда возвращает домой.       Такси свернуло с оживлённой улицы, и я сразу узнала знакомую кривизну асфальта. Кёрсон-авеню — это место, где всё вроде как близко к цивилизации, но не настолько, чтобы пахло Беверли-Хиллз. Тут другие запахи: вечерний полив, выцветшая краска, и чьё-то мясо на гриле прямо у центрального входа.       Такие улицы не меняются годами. Разве что деревья подрастают, да старые хонды на обочинах постепенно превращаются в пыльные скелеты.       Дома в два, максимум три этажа. Копии друг друга: светлая штукатурка, балкончики, на которых редко кто сидит, и тротуары, где никто не торопится. Почтовые ящики с фамилиями, которые никто не стирал. Жизнь здесь не фон для инстаграма, а простая действительность. И тишина. Та самая, редкая, городская. Когда где-то вдалеке гудит Лос-Анджелес, но здесь спокойствие, будто после финальных титров.       — Мы на месте, — мягко сказал водитель, чуть обернувшись.       Я вынырнула из мыслей, поблагодарила его, открыла дверь и вышла.       Этот дом не менялся.       Небольшой, двухэтажный, песочно-серый, с облупившимися перилами и деревянной дверью, на которой когда-то был рождественский венок — он до сих пор там, только сухой и перекрученный.       Окна матовые, с щелями в рамах. Балкон с металлическими прутьями, один из которых давно погнулся наружу, как палец. Дверь с вмятиной у нижнего угла. Когда-то туда влетел чей-то самокат. Вроде бы не мой. Хотя мог бы.       Дом его родителей. Уже как четыре года просто его. Без попыток сделать из него что-то новое.       Я поднялась по скрипучим ступенькам. Дёрнула за ручку. Открыто.       Хоть у меня и был ключ, но он всё равно каждый раз открывал замок сам, сразу после нашего звонка. Говорил: «Чтоб ты в темноте в сумке не ковырялась».       Я толкнула дверь плечом и вошла.       — Всем стоять! Где моя футболка?! — крикнула вглубь квартиры.       Ответа не последовало. Только тишина и звук воды где-то на кухне.       — Сюда не заходить! Я голая! — прокричала я на автомате. Ни разу за всю историю это не понадобилось, но традиции — святое.       Прошла в спальню. Открыла шкаф. Нашла. Футболка. Та самая. Горячо любимая мной. Белая с фиолетово-золотыми вставками, почти по колено мне.       №3. Энтони Дэвис. Los Angeles Lakers.       Ник в какой-то момент говорил: «Дэвис — не просто центровой, он как поэт, только в защите». Я смеялась, поддакивала и плавно отвоёвывала футболку себе, ведь втайне обожала её — мягкий трикотаж, запах стирального порошка и чего-то родного.       На груди уже чуть вытертая надпись, внизу загадочное пятно: то ли кетчуп, то ли маркер. Мы спорили. Так и не выяснили.       Я аккуратно сняла с себя платье. Оно упало на пол, как чужая оболочка. Глубоко, свободно вздохнула и осталась в одном белье, постояла так пару секунд, почувствовала, как с плеч буквально сползает день.       Натянула футболку. Рукава до локтей. Подол почти до колен.       Вот оно — самое лучшее платье.       Я прошла босиком на кухню. Пол приятно холодил пятки, и почему-то именно это ощущение вернуло меня в реальность: я снова дома. Практически дома.       И первое, что почувствовала — запах. Обжаренный лук, специи, что-то мясное. Ник опять увлеченно готовил. Он стоял у стола, лицом ко мне, и что-то резал, кажется, перец.       Услышал мои шаги, поднял глаза, коротко кивнул и снова вернулся к разделочной доске, как будто всё в порядке, как будто время здесь никуда не спешило.       На нём была тёмная домашняя кофта. Старая, но аккуратная, с белыми полосами на рукавах, как у спортивных курток колледжей. Ткань чуть замялась на локтях, но на нём это не смотрелось неряшливо, скорее по-домашнему. Из-под неё виднелась светлая футболка, простая, с выцветшим рисунком. Он стоял без носков, босиком, как и я.       Ник был из тех, кто даже в расслабленном виде выглядел чересчур собранным. Волосы густые, тёмные, слегка вьющиеся, сбивались на лоб, будто он пару раз проводил по ним рукой и бросил попытки укладывать. Лёгкая щетина на подбородке, выразительные брови, густые, чуть нахмуренные, когда он сосредоточен. Лицо чёткое, с сильной линией челюсти и выразительными скулами. Полные губы. Чуть загорелая кожа, ведь если ты выходишь из дома, то бледным в ЛА оставаться невозможно.       А ещё глаза. Карие, с золотыми искрами, внимательные до ужаса и немного задумчивые, как будто он просчитывал все диалоги минимум на два шага вперёд. Очки с тонкой, скруглённой оправой слегка сползли на нос. Он, кажется, постоянно забывал их поправить. Они не старили его, а наоборот, придавали вид человека, которому и правда можно доверять. В левом ухе маленькая серьга-кольцо, почти незаметная, но цепляющая взгляд. Цепочка на шее блеснула в свете кухонной лампы, тонкая, едва заметная деталь, которую он наверняка не снимал с тех пор, как кто-то когда-то её подарил.       — Сейчас тебе такое расскажу… — начала я с интонацией человека, пережившего вторжение инопланетян, но он не дал мне договорить.       — Уже в курсе, — отозвался он, слишком спокойно.       — В смысле?       — Каналы в телеге уже час как пылают. И ты, между прочим, в топе.       — Ты издеваешься.       — Я бы не осмелился. — Он отложил нож и вытащил телефон из кармана, разблокировал. — Специально для тебя всё сохранил. Наслаждайся. НОВЕНЬКАЯ НА ЛЕЙБЛЕ: КТО ТАКАЯ АЛЕКС РЕЙН И ПОЧЕМУ ЕЁ ПРОДАЛИ ЗА 20К$? Никому неизвестная певица оказалась почти самым дорогим лотом на благотворительном вечере. Вы хоть что-нибудь слышали о ней? Ноунейм по цене люкса — новый ход Клинка или личный интерес?       Я смотрела на заголовки, один за другим и каждый пытался быть громче предыдущего.       — Ну охренеть, — выдохнула я. — Я даже песни ещё не выпустила.       — А уже заголовок дня, — поддакнул Ник.       — Они пишут «по сути ноунейм». По сути? Да я и есть ноунейм.       — Ну… теперь ты slightly less no.       — Ха-ха, — но мне было совершенно не смешно.       — Зато бесплатно пиарят, — пожал плечами он. — И фотку хорошую выбрали.       — Да, с таким выражением лица, будто меня в зал затащили под дулом пистолета.       — Ну… не так уж далеко от истины.       Я нервно рассмеялась, плечи чуть дрогнули, глаз, кажется тоже. Ник поставил тарелку с пастой передо мной и сел напротив, как будто всё происходящее — обыденная сцена, и в ней нет ничего страшного.       Но мне было страшно.       — Всё так быстро, — прошептала я. — Ещё неделю назад я просто… даже ещё час назад…       — Интернет быстрее, чем такси, — пожал плечами Ник и снова взялся за нож.