November Rain

      Я стояла у перил и смотрела на ночную улицу, где редкие огни машин мерцали в темноте. Сигарета давно затухла в пепельнице. Вечер оставил на мне налёт усталости и пустоты — что-то, что не хочется тащить с собой, словно ненужную шмотку, которую пора выбросить. Мысли бродили где-то далеко, а тело уже хотело двигаться. Я собиралась уйти, раствориться в коридорах, забыть всё это.       Внезапно послышался скрип двери. Кого, чёрт подери, сюда принесло? Но потом — голос. Тот самый голос. И я на секунду улыбнулась. Мне захотелось хоть на мгновение оказаться рядом с человеком, которого я знаю, даже самую малость.       — Доброй ночи, — прозвучало рядом, с привычной ноткой иронии.       Я повернулась и на секунду встретилась с его взглядом — усталым, немного пьяным, но каким-то родным. Внутри что-то отозвалось — не влечение и не радость, скорее странное, тусклое облегчение, что это не какой-то старый хрыч или прибытие Клинка для очередного знакомства.       — А ты чего тут одна? — спросил он, не твёрдо стоя и держась за бутылку.       — Просто подумала, что шумно, — ответила я, улыбаясь без особого энтузиазма. — Кстати… было мило. Душа — это, конечно, не валюта, но приятно.       Он прищурился, будто пытаясь понять, что я сказала, и слегка усмехнулся.       Пару секунд смотрит на меня. Потом усмехается, будто всерьёз обдумал сказанное.       — Душа... мда... звучит будто я на церковной ярмарке, — бурчит он. — Как тебя зовут?       — Серьёзно? — удивляюсь. Ни злости, ни сарказма, просто недоумение. — Мы... пересекались. Не раз.       — Твоё лицо... что-то было, да?.. — моргает, пытаясь сфокусироваться. — Или я это в рекламе видел... или... ты была у нас в гримёрке?.. А, не, стоп, это, вроде, другая. — Он усмехнулся сам себе. — Да тут все лица как под копирку. Хрен поймёшь.       Вот теперь, кажется, до меня начало доходить.       Я медленно провожу ладонью по щеке, пытаясь нащупать что-то своё, настоящее, что ещё не растворилось в этой безликости вокруг. Раньше у меня были белые пряди в слегка кудрявых волосах, пирсинг в брови, кафф на ухе, яркий макияж — всё то, что делало меня мной, что выделяло из толпы и давало ощущение неповторимости. Я любила эту свою нестандартность, любила быть другой.       А сейчас… сейчас всё только начинается. Я словно одна из миллионов Анджелин Джоли. Классический, широко известный образ, который когда-то был символом уникальности, но теперь постепенно превращается в шаблон, в безликое лицо с простыми выпрямленными чёрными волосами, нюдовым макияжем, затухающим взглядом, легко теряющимися в массе.       Мы с Роузом не раз пересекались — в гримёрке, в ресторане, в больнице, когда он вернул важнейшую драгоценность моей семьи. И нет, он не всегда был пьяным, не всегда. А так просто потерял мой образ из своей памяти.       Может, стилисты поработали со мной всего пару раз, но этого хватило, чтобы задуматься о том, как легко можно стереть грани и превратить меня в одну из многих. Или это всё сцена, что пожирает индивидуальность, словно зверь, лишая права быть собой. Или, может, это я сама, которая боится находить свои личные границы и позволяющая себя стереть.       Вот это самое страшное. Не потерять себя сразу, а начать терять по чуть-чуть, постепенно, едва заметно, и не понять, когда всё кончится. Понимать, что уже начинаешь становиться одной из тех, кого можно менять, копировать, забывать. Одной из безликих. Такой же, как все. Это чувство словно тихая дыра внутри, из которой утекает что-то важное, сильнее любого чужого взгляда. Я боюсь, что это только начало. Нельзя позволить себе быть просто клоном, раствориться в толпе, стать частью серой массы. Честно говоря, этот страх оттого и режет сильнее всего, потому что впереди неизвестность, и я не знаю, как с этим бороться.       Он вырывает меня из мыслей с неожиданной серьёзностью в голосе:       — Главное, пить до того, как начнёшь думать. А не наоборот.       Он качается в полутьме, и в этом есть что-то почти философское. Почти.       — Ты не забыл, — говорю тихо. — Просто не запомнил.       Я разворачиваюсь и ухожу, не дожидаясь ответа, будто не хочу, чтобы этот момент задержал меня. Без сцен и без оглядки.       Раньше я бы плюнула на гордость и осталась. Но зачем?       Он всё равно не вспомнит. А я больше не хочу напоминать.       Я ухожу с балкона, вдыхая тёплый запах города и табачного дыма, оставшийся в волосах. Возвращаюсь внутрь, прохожу мимо мерцающих вспышек камер, мраморных колонн, кого-то в слишком блестящем пиджаке.       Ступеньки наверх оказываются чуть круче, чем ожидалось. Колени гудят от каблуков, пальцы сжимают перила крепко, будто держусь за что-то, чего уже нет.       На третьем этаже — тише. Свет приглушён, никаких людей, только редкий смех снизу и музыка, похожая на гул из подвала.       На тусовках, полных огней и вина, остаться одной почти искусство. Все будто рядом, но никто не с тобой. Я нахожу уединённый подоконник, пройдя вглубь по коридору, и сажусь. Хотелось бы притянуть колени к себе, но грёбаное платье никак не исчезает, чудом став пижамой. Голова ещё звенит от диалога, а внутри — странная тишина.       И именно в ней из памяти начинают всплывать картинки.       Я вспомнила, как впервые услышала Guns N’ Roses. Это было давно, около шести лет назад. Тогда Ник просто дал мне свой наушник и сказал: «послушай, годные чуваки». Типа между делом, между сессией и дошиком. Он был таким всегда, может, и не хотел впечатлить, но умудрялся.       Я нажала play. И всё. Меня словно херануло током. Первый аккорд, первый скрежет гитары и голос… Господи, этот голос. Он будто царапал воздух. Не пел рычал, срывался, ломал, лечил и собирал обратно. Я сидела с мурашками по всему телу, как будто влюбилась сразу в тысячу человек и новый саундтрек собственной жизни.       Ник — тот человек, который подсадил меня ни на одну группу, и я официально считаюсь его музыкальной жертвой. Мы дружили с самого детства: жили в соседних домах, наши родители были в хороших отношениях, а мы вместе росли, бегали по двору до потери пульса, разбивали колени и локти на асфальте, дрались и мирились, делились первыми секретами и мечтами, которые казались тогда важнее всего на свете.       Мы были очень близки, я могла написать ему в два часа ночи просто потому, что не могла уснуть. Он сразу понимал, когда я говорила «всё нормально», хотя на самом деле это было далеко не так. Он тоже не боялся делиться со мной своими переживаниями — было что-то в этой нашей дружбе, что позволяло не скрывать настоящего себя.       Я училась на факультете искусств и медиа, не из-за призвания, а потому что было нетрудно поступить и получить диплом. Мне хотелось скорее жить, а не строить карьеру.       Учёба была нормальной — не самая лёгкая, но и не катастрофа. Иногда строила глазки симпатичным одногруппникам, чтобы написали за меня курсовик или прикрыли перед преподом, а иногда сама корпела всю ночь, чтобы довести работу до ума.       Ник же поступил в медицинскую школу и, чтобы не сидеть сложа руки и подзаработать, параллельно получил лицензию парамедика и начал работать на скорой. Он всегда мечтал стать врачом — с детства это была его цель, и он спокойно, без суеты, шаг за шагом двигался к ней, набираясь опыта и знаний.       А в перерывах между парами, когда у нас выпадали длинные промежутки, мы часто встречались в кафешке рядом с нашими универами. Там, в далёком 2019-м, я и взяла тот злополучный наушник.       С тех пор я не расставалась с этой музыкой. Утром, ночью, в автобусе, в ванной, на парах.       Я достала футболку с их логотипом из секонда и носила её как броню. Цитаты сыпались из меня, словно пепел из пепельницы. Я пищала, как девочка на концерте, мечтая попасть туда.       — Эксл Роуз — любовь всей моей жизни, — однажды сказала я Нику.       — Жду приглашения на свадьбу, — ответил он без тени ухмылки.       — Я серьёзно! — пожаловалась я. — Никто другой не может так петь то, что я боюсь сказать.       Ник сначала ржал надо мной, потом закатывал глаза, а потом просто привык.       Я помню, как в тысячный раз повторяла ему что-то в стиле:       — Их музыка берёт меня за горло и не отпускает, но я, честно, даже не пытаюсь выпутаться — слишком кайфово.       А сейчас…       Сейчас я сижу, уже после собственного выхода в пафосный свет, где меня ещё и продали за двадцатку, и думаю: в памяти Эксла Роуза я осталась лишь смутным эхом.       И есть в этом что-то логичное. Он меня не помнит, я себя не узнаю. Символично, мать его.