November Rain

      Два дня до фестиваля       На кухне пахнет водой из-под крана. Такой железистой, тёплой, как будто её долго не сливали. Я наливаю себе кофе, хотя знаю, что он будет омерзительным: вчера я забыла вымыть френч-пресс, и остатки заварки теперь пахнут болотом. Но сил перезаваривать нет.       В квартире тихо. Даже холодильник, кажется, затаился.       Я сажусь на подоконник, притягиваю ноги к груди. Город гудит где-то далеко, как будто я смотрю на него изнутри аквариума. В этом стеклянном затишье звонок, как выстрел.       Мама.       С экрана улыбается её знакомое лицо. Немного выцветшее, камера старенькая. На заднем фоне книжные полки. Я узнаю некоторые корешки: старые справочники, журналы, что-то из школы. От этого становится немного теплее.       Я жму «ответить».       — Привет, солнышко! — мама улыбается.       — Привет, — улыбаюсь я. Немного в сторону, но всё же по-настоящему.       — Мы с папой посмотрели тизер фестиваля. Ты там совсем чуть-чуть, но мы сразу узнали. По глазам.       Я фыркаю.       — Надо же. А я думала, по уставшему лицу и напряжённым плечам.       — Усталость — это даже хорошо. Значит, ты что-то делаешь. Значит, живёшь, — говорит она спокойно. Без сюсюканья. Как всегда.       — Угу. Делаю. Живу.       Мама какое-то время просто смотрит на меня. Без вопросов. Просто смотрит. И я вдруг понимаю, как давно на меня никто не смотрел вот так, не как на проект, а просто с любовью и лаской.       — Расскажешь что-нибудь? — спрашивает она, наконец. — Не что там на работе или как репетиции, а сама ты как?       Я замираю. Внутри: страх и желание исчезнуть. Но я киваю.       — Нормально. Уставшая. Взволнованная. Иногда нет сил встать с кровати, но в целом, ничего нового. Держусь, период такой.       Она улыбается.       — Значит, ты на пороге чего-то большего, дорогая.       В этот момент в кадре появляется папа. В камере только его рука и половина лица.       — Привет, птенчик! — Машет. — У тебя там всё круто, такая ты классная на видео! Мы верим. И ты тоже верь.       — Спасибо, — улыбаюсь.       — Только не забывай есть, а то ты у нас, как эта… на батарейках.       — Я ем, пап. Честно.       Он уходит, оставляя после себя скрип стула и какой-то металлический шум, как будто полез чинить чайник.       — Мы очень соскучились, — говорит мама. — Но так гордимся тобой. Мы всегда знали, что ты найдешь то самое место. Понимаешь, о чём я?       — Понимаю, — говорю я. И правда понимаю. Просто не уверена, что сейчас знаю, как к этому подступиться.       Я бросаю взгляд на часы.       — Мне надо идти. У меня через семь минут созвон, — соврала я. — С режиссёром. Или с костюмером. Или с кем-то ещё, кто будет решать, какой я должна быть.       Мама тихонько усмехается.       — У тебя теперь всё только по расписанию. Даже когда вздохнуть согласовывают?       — О, я даже кофе без разрешения от Блэйка боюсь пить. Кто знает, вдруг бренд на стакане будет не тот. — После этой моей фразы образовалась небольшая пауза.       — Блэйка? — мама щурится.       — Один из… Ну, руководства. Один из главных, — выкручиваюсь на ходу.       Сразу же понимаю, что сболтнула лишнего. Имя, которое старалась не произносить, вырвалось мимоходом.       Мама чуть наклоняет голову, будто приглядывается.       — Странно. Фамилия знакомая. Может, просто ассоциация. Был у нас такой в университете... неприятный такой, тип с амбициями. Мутный. Хотя, конечно, не он.       Я на долю секунды замираю. Даже если не он, мне становится не по себе.       Собираю лицо в кривую полуулыбку.       — Этот тоже не фонтан. Но… мало ли Блэйков у нас в стране, правда?       — Правда, — говорит мама, но как-то неуверенно.       — Ладно. Мне правда пора.       — Всё-всё, беги. Только поешь.       — Обязательно, — вру я. — Целую.       Связь обрывается. Я остаюсь одна. С остывшим чаем и ощущением, будто в квартире стало холоднее. Стаи мурашек пробежались по телу оттого, как легко и неосознанно я обронила фамилию Блэйка, будто говорила о ком-то постороннем, не о человеке, чьё имя старались обходить все в индустрии. Пожалуй, пора научиться прикусывать язык, прежде чем он снова обгонит мозг.       Телефон загорелся тусклым светом, когда я уже почти забыла о нём. Уведомление от Ashveil Records:       «Гостевая проходка на фестиваль одобрена. Имя: Nicholas Christopher de Paula Herbert Jr. Категория: персональный гость. Код: #784XJ21. При себе иметь документ удостоверяющий личность.»       Я смотрела на эти слова с каким-то странным безразличием, будто речь шла не о нём, а о случайном человеке, которому повезло оказаться ближе, чем положено. Потом, не раздумывая, переслала сообщение и только после этого ощутила, как что-то внутри болезненно кольнуло, словно я ненароком оголила место, которое сама же так тщательно старалась закрыть.       Затем, следом на автомате, написала:       Ты же придёшь?       Ответ пришёл почти сразу, как будто он действительно ждал, не отходя от экрана, хотя я знала, он не из тех, кто ждёт. Он просто чувствует, когда нужно быть рядом, и приходит, иногда не вовремя, но точно.       Я пришёл бы и без проходки, — написал он. — Я всё равно буду рядом. Пусть где-то среди толпы, почти незаметно, но именно там, где ты сможешь чувствовать. Даже если не увидишь меня.       Я перечитала несколько раз. Не потому что не поняла с первого, а потому что не могла оторваться от ритма этих слов, от их небрежной, почти невольной силы, в которой не было ни притворства, ни пустых жестов. Он не был склонен к высоким фразам, но умел говорить именно так, как мне было нужно. Без обещаний, но с присутствием. Без тяжести, но с уверенностью.       Многое во мне до сих пор не простило его. Не потому, что я злопамятна или не способна отпустить, а потому что есть вещи, которые невозможно объяснить, не разрушив равновесие. Он умолчал тогда, когда нужно было сказать. Он выстроил между нами стену, прежде чем я успела дотянуться. Он утаил самую важную часть себя и дал мне поверить, что всё в порядке, хотя сам уже тонул. Я не могу забыть этого. Не могу отнестись к тому молчанию, как к ошибке. Оно было решением. Выбором. И в этом выборе меня не было.       Но всё, что окружает меня сейчас, кажется бесконечно поверхностным, насквозь фальшивым, предсказуемым в своей глянцевой правильности. Он остаётся единственным человеком, с которым я чувствую не иллюзию поддержки, а её суть. Не декорацию участия, а настоящее присутствие, в котором нет необходимости объяснять.       Я написала:       Я знала, спасибо.       Ответа не последовало. Но это было не молчание, а знак, что всё услышано. И в этом его «ничего» было куда больше, чем во многих чужих словах, которых за последнее время стало слишком много.       Не убирая телефон, я снова открыла комментарии, как делала это каждый день, начиная с момента релиза. Уже почти две недели подряд. Сначала по утрам, потом по вечерам, теперь, тогда, когда я ощущалась особенно чужой себе. Это была странная форма мазохизма: пролистывать сотни чужих слов, в поисках хотя бы одного, который сможет убедить, что всё это не зря. Или наоборот — приговорит.       Мой сингл уже звучал из машин, появлялся в подборках, кто-то даже сделал на него видео в TikTok. Это должно было радовать, но меня вводило в ступор.       Я знала, что настанет момент, когда придётся читать про себя не как про человека, а как про товар. Просто не думала, что это случится так быстро.       Некоторые комментарии звучали как выстрелы:       «Она поёт, как будто проглотила автотюн и обиделась на жизнь. Холодная, пустая, из неё ничего не идёт».       «Очередная тень в дорогой обёртке. Кто она вообще такая, и почему она уже везде?»       «Слишком старается быть дерзкой. Постанова и шлак».       Эти слова я перечитывала не один раз. Иногда вслух, иногда шёпотом, как будто пыталась выговорить чужую правду, чтобы сделать её менее колкой. Но становилось только хуже.       И всё же были и другие:       «Знаете, я не могу объяснить почему, но в её голосе есть что-то тревожное и притягательное. Это трогает».       «Если бы Portishead и Joan Jett родили дочь под депрессантами и на фоне заката в Лос-Анджелесе — это была бы она».       «Мне кажется, она настоящая. Не в смысле без фильтров, а в смысле чувствует на грани. Это редкость».       Некоторые из этих сообщений были анонимными, с пустыми аватарками. И всё же именно они цепляли сильнее всего. Были словно записки, оставленные под дверью, без надежды на ответ, но с искренним желанием быть услышанным.       Один комментарий я перечитала несколько раз:       «Ты поёшь, как будто внутри тебя что-то разрушилось, но ты решила не собирать это обратно, а просто жить с этим звуком».       В этих словах было столько боли, которую я не успела назвать своей, но узнала сразу, как собственную.       А один комментарий ударил особенно сильно, хотя и был почти беззлобен:       «Очередная пустышка с претензией на рок-драму. Образ есть, голос на уровне, но внутри всё глухо. Ни боли, ни нервов, ни правды. Только красивый фасад и ощущение, что ей самой всё это чуждо.»       Он не был хейтом. Он был слишком точен.       Я заблокировала телефон. Как будто запирала ящик, из которого только что вылетело слишком много правды.       День фестиваля.       Я приехала рано. Даже раньше, чем требовалось. Это было намеренно: лучше погрузиться в хаос недосыпа, чем остаться дома наедине с мыслями, которые в последний день гремели в голове громче всех саундчеков мира.       Фестиваль только начинал просыпаться. Тяжело, с хрипом, как чудовище, которому ещё чистят зубы. Просторная уличная площадка, усеянная грубыми металлическими конструкциями, с асфальтом под ногами и огромными баннерами, колыхающимися на ветру, пока ещё выглядела не как праздник, а как заброшенный завод, где кто-то зачем-то начал развешивать гирлянды.       Но в этой неустроенности было что-то странно честное. Атмосфера не рождалась из толпы, она вытекала из движения: кто-то разматывал кабель, кто-то протирал объективы, кто-то ругался над пультом. Грузовики, из которых ещё вчера вытаскивали сцену и аппаратуру, теперь стояли по краям, как вымотанные титаны. Рабочие переговаривались с матом и смехом, таскали кофры, настраивали прожекторы, крутили лески и крепления.       На сцене дособирали последние формы — металлические рёбра конструкции врастали в небо, прожектора вспыхивали и гасли, как будто пробовали силу: смогут ли потом ослепить зрителя до мурашек.       Я вышла из машины и на секунду просто стояла, вдыхая воздух. Он пах металлом, пылью, кофе из термоса, сигаретами и чем-то ещё: тяжёлым, живым, настоящим. Не роскошью, не иллюзией, а чем-то ближе к провинциальному цирку, где лошади усталые, но номер всё равно состоится.       Мне показалось, что именно в этот момент фестиваль был ближе к правде, чем всё, чем я занималась последние месяцы.       Никто не окликал меня по имени. Никто не подходил. Я просто стояла, и это приятно быть здесь и ещё не быть на виду.       По пути я заметила группу блогеров с камерами, кто-то пробормотал «о, эта девчонка с Ashveil records», но никто не ринулся снимать. Они были заняты собой: снимали обзоры на бургеры, давали друг другу интервью, фоткались.       Возле барьеров разгружали передвижные кофейни и фудтраки. Кто-то раскладывал искусственную траву, надувные кресла, развешивал флажки и лампы. Запах пластика смешивался с ванилью и жареным мясом, и от этого становилось по-настоящему уютно.       Мимо меня прошёл техник, таща катушку кабеля. Окинул взглядом мои ботинки и сказал:       — Даю сто процентов, что к полудню тут будет грязи по колено. Выбирайте траекторию заранее, мисс.       — У меня стратегическое чутьё, — ответила я, улыбнувшись.       Он кивнул с уважением и ушёл дальше.       Кто-то из старших участников уже слонялся по зоне бэкстейджа. Я заметила дреды, кожаные штаны, пятна грима на майке. Один из парней, кажется, был из Mötley Crüe — выглядел, будто только что вышел с трёхдневной репетиции, но держался так, будто это он лично вырастил фестиваль из земли и собирается забрать его обратно после выступления.       Мимо прошёл кто-то из Megadeth, в бейсболке, с бумажным стаканом в руке. Он бросил на меня взгляд. Ни флирта, ни интереса, просто оценка. Я поймала этот взгляд и сразу отвела глаза. Но запомнила.       Где-то за ширмой раздавался голос Эдди Мани, он репетировал пару фраз перед интервью, прогоняя их, как актёр текст.       Я свернула за угол. Между двумя шатрами, где пахло электрикой и кофе, и на секунду приостановилась: передо мной возникла девушка из HURT. Она шла по коридору в тёмных очках, как будто уже наступил полдень в аду, а она — его амбассадор. Ни слова, ни взгляда в сторону. Только острое чёрное силуэтное платье, наушники в ушах и походка, будто каждая репетиция проходит прямо по чужим позвоночникам. Я пропустила её вперёд и вдруг почувствовала, что у меня всё сжалось внутри. Пора было идти, меня ждали.       В гримёрке пахло косметикой, разогретой под лампами, и нервной тишиной. Комната была застелена светом со всех сторон: зеркала с лампами, мягкие торшеры, какие-то подвесные ленты с диодами. Всё светилось, мерцало, отражалось, как будто происходило не преображение, а дезинфекция.       Я села в кресло по команде, как будто сдаваясь. Позади закрылась дверь, и за спиной немедленно раздалось шуршание: визажисты, стилисты, ассистенты, человек с планшетом, на котором, по-видимому, хранился мой окончательный облик.       Одна из девушек с радужным макияжем и двумя косичками, плотно затянутыми над висками, произнесла с восторженной строгостью:       — Так, мы делаем версию «мягкая ярость». То есть чётко-чётко, но не как будто ты кого-то убила, а как будто только собираешься. Чуть-чуть кровоточит, но красиво.       Я чуть подняла бровь.       — Звучит… успокаивающе.       — Мы делаем образы, а не терапию, — ответили мне.       Кто-то включил фен, кто-то распылил фиксатор, кто-то что-то размазывал пальцем по скуле. Моё лицо как будто разделили на зоны ответственности: одна рука выщипывала бровь, вторая что-то закалывала в волосах, третья держала за подбородок, не давая наклониться.       Я смотрела в зеркало и почти не узнавала себя. Чёткие линии скул, холодный блеск на губах, дымка вокруг глаз, идеально уложенные волосы. Каждый штрих был на своём месте, всё какое-то чересчур выверенное, без тени спонтанности.       — Знаете, — сказала я, когда мне уже поправляли причёску, — раньше, чтобы быть рок-звездой, достаточно было не проспать концерт с похмелья и выйти на сцену хотя бы не голым. А теперь меня собирают, как свадебный торт.       Кто-то хихикнул, но никто не возразил.       Платье на вешалке выглядело как гибрид панк-викторианского вдохновения и рекламы духов: чёрный шёлк с прозрачными вставками, неоновые акценты на швах, тяжёлая молния вдоль спины. Мне помогли надеть его с холодной вежливостью. Кто-то поправил ремешок, кто-то отошёл, чтобы сфотографировать для отчётности.       — Не волнуйся, — сказала девушка с косичками. — Всё на тебе держится идеально. Это не одежда — это заявка.       Я усмехнулась, но улыбка не дошла до глаз. Я смотрела в зеркало и видела, как из меня, слоями, вырезают всё ненужное: мягкость, страх, уязвимость, сомнение.       Оставалась только обёртка, стильная, законченная, готовая к съёмке.       И в какой-то момент мне показалось, что настоящую меня оставили где-то за дверью.       Когда я вышла из гримёрки, площадка уже была другой. Утренний каркас, едва начинавший дышать, теперь наполнился телами, звуками, ритмом. Людей становилось всё больше. Их запускали волнами по несколько человек, аккуратно, через турникеты и охрану, но уже сейчас толпа начинала пульсировать: поодиночке, парами, с флажками, с рюкзаками, в старых футболках групп и в свежих футболках фестиваля. Кто-то на каблуках, кто-то в пыльных кедах. В этом была какая-то странная демократия: тут не имело значения, кто ты, если ты здесь.       Я остановилась у входа в артистическую зону и просто смотрела. Пространство, ещё недавно тихое и пустое, теперь наполнялось голосами, смехом, кашлем, запахом травы, солнцезащитного крема, алкоголя и чего-то жареного. Над сценой уже звучала музыка, пока только из колонок, но бас ощущался внутри, в груди, как второй пульс.       По краям уже вовсю орудовали продавцы: кто-то жарил кукурузу, кто-то наливал пиво в пластиковые стаканы. Рядом с интерактивной фотобудкой выстроилась очередь. На подиуме разогревались танцоры. Где-то взлетел дрон. Кто-то вещал в прямом эфире, комментируя всё это так, будто следит за игрой футбольного клуба.       И всё это происходило в одном мире. В том, куда теперь входила я. Не как зритель. Не как тень за сценой. А как часть того, ради чего сюда пришли. Ради кого-то, кого будут слушать, смотреть, запоминать.       Я чувствовала, как в груди поднимается странная, почти детская радость. Как будто оказалась внутри клипа, который когда-то смотрела в плохом разрешении с ноутбука. Только теперь это не чужая мечта. Это моя реальность.       Где-то сбоку меня окликнули. Парень с бейджем «media backstage» махнул рукой, узнав:       — Эй, Алекс! Как настрой? Готова покорять?       Я улыбнулась — почти по-настоящему.       — А разве есть выбор?       Он рассмеялся и исчез в потоке людей. А я осталась на секунду в этом золотом моменте, когда всё ещё возможно, и ещё ничто не пошло не так.       Ветер тронул кожу. Он пах чем-то острым, живым. И впервые за долгое время мне было по-настоящему интересно, что будет дальше.       Толпа всё прибывала. На сцене ведущий уже развлекал прибывших зрителей, и кто-то из персонала мимоходом сказал, что до первого выхода осталось около часа. Я стояла в тени одной из технических палаток, откуда открывался частичный вид на площадку, и ловила себя на мысли, что всем этим людям, так или иначе, интересно и они пришли на что-то, чего они ещё не слышали.       Я знала: в их головах моё имя крепко связано с одним-единственным треком — этим аккуратным, отполированным до блеска синглом, с обложкой, которую выбирала не я. Именно эта песня ассоциируется со мной.       Но сегодня я пою четыре.       Три из них новые. Мои первые настоящие песни на сцене. И в этом слове: «настоящие» слишком много кавычек.       Писала их не я. Ни слова, ни ноты. В лучшем случае вмешивалась: меняла интонации, переставляла акценты, просила не душить один из образов, отстаивала припев, уговаривала передвинуть строчку. Это можно было бы подать как творческое участие, если не знать, сколько раз я уступала, чтобы оставить хоть что-то.       Мне нравились эти песни. Они были крепкими, с классным звуком и тяжёлым пульсом. В них была структура, динамика, идея. Они были сделаны грамотно, с пониманием рынка, тенденций, нужных эмоциональных окон.       Но когда я слушала их в наушниках, не как артистка, а как человек, то внутри что-то не совпадало.       Как будто я слышала свой голос на чужой исповеди.       И всё же — это мои песни. Или должны ими стать. Сегодня я должна убедить всех, и прежде всего себя, что они говорят от моего имени. Не от имени лейбла. Не от имени команды. А от моего.       Я провела пальцем по внутренней стороне запястья, почти машинально, будто проверяя: на месте ли ещё пульс. На месте, но даже он сбивался с ритма. Я не боялась провала. Я боялась, что успех тоже ничего не изменит. Что мне будут аплодировать, кричать имя, звать на бис и всё это окажется не мне. А той версии, которую на мне сшили из грима, пресс-релизов и чужого текста.       Но отступать уже было некуда. Я знала эти песни наизусть. Я знала, где поднять бровь, где посмотреть в зал, где на полсекунды затаить дыхание, ровно настолько, чтобы казаться уязвимой, но не потерянной. И всё же я верила: когда включится первый аккорд, у меня будет шанс поймать себя, пусть на секунду, но по-настоящему в этом нарисованном, ослепляющем свете.       Я уже собиралась уйти к звукарям, нужно было донастроить ухо, когда передо мной вспыхнула камера, и кто-то поднёс микрофон. На нём красовался яркий логотип известного журнала. Глянцевый, цепкий, дерзкий. Их редакция давно славилась тем, что задаёт неудобные вопросы с улыбкой.       Передо мной стояла высокая девушка в блестящем пиджаке. Улыбка уверенная, взгляд с прищуром. Бейдж был перевёрнут, но она сразу представилась:       — Алекс, привет. Лиа Фостер, Velvet Beat. Все сейчас либо пишут о тебе, либо делают вид, что давно знали. Дай нам короткое интервью до того, как ты взорвёшь сцену или уйдёшь в дымовую завесу, как настоящая загадка.       Я приподняла бровь.       — Взрыв или испарение? Оба сценария звучат многообещающе.       — Вопрос первый: ты попала на фестиваль быстрее, чем большинство артистов, которые ждут очередь годами. Ты чувствуешь себя везучей или наоборот, как будто тебя выбросили в центр арены слишком рано?       — Если это и везение, то я его поймала не за хвост, а за горло. И пока мы притворяемся, что нам обоим это нравится.       — Второй вопрос. Сегодня ты поёшь четыре песни, из которых три никто ещё не слышал. Что для тебя важнее, чтобы они понравились, или чтобы они что-то сказали?       — В идеале, чтобы их не только послушали, но и услышали саму меня. Но я знаю, как работает сцена: иногда ты говоришь одно, а слышат совсем другое. Поэтому… я просто выйду и спою как есть. А дальше пусть сами разбираются, что это было.       — У тебя на сцене сложный образ: не девочка из подворотни, но и не классическая дива. Ты между. Это твой выбор или чужая стратегия?       — Я человек такой, между. Между тем, что я чувствую, и тем, что могу позволить себе сказать. Между прошлым, которое не продаётся, и будущим, которое ещё не написано. Так что да, в этом есть стратегия. Только не их.       — Последний. Есть ли у тебя личная миссия на этот фестиваль?       Я замолчала. На пару секунд. Потом кивнула медленно, не для камеры, а для себя.       — Напомнить себе, что я всё ещё пою не только в студию. И что в толпе, где все пришли за шоу, можно всё равно поймать момент, когда кто-то просто услышит тебя — не как артистку, а как человека. Хотя бы на секунду.       Лиа улыбнулась — не рекламно, а по-человечески.       — Хороший ответ. Спасибо тебе, Алекс.       — Запиши. У меня не будет времени повторить его, если всё пойдёт не по плану.       Когда вышел первый артист, площадка взорвалась. И это не реклама и не метафора. Толпа ревела так, будто месяцами держала крик внутри, и теперь наконец получила разрешение выплеснуть всё сразу: руки, светящиеся браслеты, рваные голоса, дым, обрывки слов, танец, в котором не было ни координации, ни нужды в ней.       Сцена осветилась, будто врезалась в небо. Экран вспыхнул, бас пробил воздух с такой силой, что у меня зазвенело в костях. Я стояла за кулисами, невидимая, укрытая, но чувствовала, как вибрации проходят сквозь асфальт, ботинки, позвоночник, туда, где живёт что-то старое и вечное: страх и восторг.       На площадке было уже не меньше нескольких десятков тысяч человек. А может даже больше. Всё пространство перед сценой стало единым организмом, у которого не было глаз, но были миллионы рук, голосов и дыханий.       Я ловила эти звуки, как будто стояла не в бэкстейдже, а на краю вулкана. И мне нравилось. Даже волнение — нравилось, потому что оно было живым, настоящим, телесным. Не как в студии, где всё вымерено до последнего шума, не как в кабинетах, где выносят решения о «стратегии бренда». А здесь крик, смех, и жадность к звуку и эмоциям.       Кто-то за моей спиной скомандовал что-то в рацию. Техники суетились с ушными мониторами, бегали люди в чёрном, режиссёр показывал тайминг, ассистентка выкрикивала имена — я будто находилась внутри часового механизма, который тикает прямо в груди.       И тут я увидела их.       Сначала свет от фар, прорезавший боковую дорогу. Потом тёмный автомобиль, остановившийся у служебного въезда. Несколько фигур быстро, точно, по привычке вышли из машины. Один в бейсболке, другой в чёрной жилетке, третий с сигаретой и капюшоном, глубоко натянутым на глаза. Я не ошиблась: Guns N’ Roses приехали.       Они не смотрели по сторонам. Ни на кого. Их лица были затенены, шаг уверенный, отточенный, как у людей, для которых сцена не событие, а привычка.       Я не двинулась с места, но сердце дёрнулось. Резко, будто провалилось ступенькой ниже.       Телефон завибрировал в ладони.       Ник:       Я почти у сцены. Поймал хорошее место. Вижу свет, вижу людей, слышу рев. Всё настоящее. Ты готова? Пожалуйста, не забывай как дышать.       Я прочитала сообщение медленно, не моргая.       И поняла: да, я дышу.       И что всё, чего я так боялась, теперь не страшит, а зовёт.       До моего выхода оставалось двадцать минут. Таймер на планшете ассистента тикал не в цифрах, а в ударах сердца. Я сидела в боковой зоне сцены, уже в полном образе, с микрофоном в руке, и старалась удержать дыхание на ровной линии. Всё было готово: платье сидело идеально, мониторы откалиброваны, голос размят, нервы натянуты в струну. Казалось, стоит дотронуться до собственного пульса пальцем — и он собьётся, просто от осознания масштаба.       За сценой звучала речь ведущего — я слышала обрывки сквозь общий гул:       — …её трек уже недели в плейлистах…       — …от неё ждут много и сразу…       — …певица, в которой есть не только голос, но и… жизнь…       Толпа загудела. Не бешено — но с волнением. С интересом. И это было даже страшнее, чем если бы они уже меня обожали. Потому что их внимание было новое. Жадное. Ожидающее.       Свет упал на сцену чёткий, белый, прорезающий. Меня вывели под руку, аккуратно, как будто я могла не дойти. Я вышла — и это уже было не похоже на репетицию. Ни одна тренировка не готовит к тому, как шум толпы ударяет в грудь не звуком, а давлением воздуха.       Люди радостно закричали, засвистели, хлопали, поднимали телефоны. Я смотрела на них, щурясь от света, и не верила, что всё это из-за меня.       Я подошла к микрофону и, улыбнувшись, сказала:       — Ну что, давайте сделаем этот вечер шикарным.       Толпа взорвалась, и в этот момент моё сердце выбило пару лишних ударов. Всё перед глазами поплыло, будто на секунду накатила волна жара. Колени дрогнули едва-едва, не всерьёз, но достаточно, чтобы я ощутила вес собственного тела, как будто заново.       Но в ту же секунду началась музыка.       Гитара взяла первый аккорд. Бас ворвался в уши. Свет немного приглушился, и всё лишнее будто выключилось. Остались только я, сцена и звук.       В ушных мониторах мой голос звучал чисто. Почти точно так, как на репетициях — но с новой плотностью, с живым откликом. Звук уходил в зал, возвращался от толпы, проходил через грудную клетку, превращался в песню, в дыхание, в движение.       Я отдалась этому драйву, как будто упала в поток. Всё происходило в одном, непрерывном вздохе, один трек сменял другой, тело двигалось на автомате, голос знал, где быть мягким, где острым, где — почти сломаться. И это было так… так невероятно Потрясающе!       Я впервые чувствовала, что меня слышат.       К концу четвёртой песни я стояла в свете прожекторов, тяжело дыша, с распахнутыми глазами. Люди хлопали — не из вежливости, а с искренним восторгом. Кто-то кричал моё имя, кто-то стучал в ограждение, кто-то поднимал над головой табличку с сердцем.       Я поклонилась, медленно, выравнивая дыхание, сказала в микрофон:       — Спасибо. Это было больше, чем я могла представить. Спасибо, что впустили меня в этот шум!       И ушла со сцены. Точно, уверенно. Но внутри всё дрожало.       Телефон завибрировал в кармане. Еле достала трясущимися руками, мельком глянула на экран и невольно улыбнулась.       Ник:       Это было охуенно. Лучшая.       За кулисами меня окружили вспышками, голосами, руками, теплом. Кто-то хлопнул по плечу, кто-то обнял, кто-то выругался с восторгом, кто-то сунул в руку бутылку воды. Всё закружилось: чужие ладони, яркие голоса, слова вроде «офигеть», «вот это да», «мы знали», «народ в восторге».       Я смеялась почти без звука, почти без смысла, просто потому, что внутри всё вибрировало, как пружина, и это был восторг. Это была радость, наконец-то не сыгранная.       Почти сразу что-то во мне щёлкнуло легко, как сигнал. Нужно выдохнуть. Нужно уйти, перезагрузиться, пока моя голова не взорвалась от эмоций.       Я прошла мимо сцены, где ассистенты уже готовили Mötley Crüe к выходу, услышала, как кто-то в рации говорит «даём сцену через четыре минуты», и свернула в полутёмный коридор между техническими помещениями. Нашла дверь без опознавательных знаков. Открыла. Зашла. Закрыла.       Села на пол, прямо в платье, спиной к стене, и впервые за весь день просто выдохнула Я сорвала заколку, чтобы освободить волосы и кожа головы смогла расслабиться. Помассировав виски, мне показалось, что мир наконец начал обретать фокус, но тут дверь резко открылась.       Без стука и объявления войны в помещение зашел Эксл Роуз собственной персоной.       Он не выглядел удивлённым. Скорее наоборот, до раздражения уверенным. Как будто заранее знал, где именно сможет меня найти. Он облокотился на дверной косяк и улыбнулся. Лениво, издевательски, почти интимно.       — Неплохо, — голос его прозвучал негромко, с хрипотцой. — Даже публика купилась. Честно говоря, я и сам почти поверил.       Я закрыла глаза, пытаясь стереть его образ. Не помогло.       — Что тебе нужно?       — Услышать, как ты оправдываешься, — он сделал шаг вперёд, мягко огибая ящики. — Передо мной. Перед собой. Или, может, перед тем, кому ты теперь принадлежишь.       — Пошёл на хрен, — бросила я, стараясь говорить без дрожи.       — Что такое? Нужна пауза между обожанием и новым уровнем автотюна? — он усмехнулся, чуть склонив голову набок. — Или сейчас будешь репетировать слова благодарности фанатам за комментарии, которые писали по заказу?       — Не говори со мной таким тоном. Ты вообще ничего обо мне не знаешь.       Он поднял бровь с лёгким презрением:       — Правда? Ты везде, Алекс: фото, клипы, обложки. Дерзкая, вызывающая… Блэйк должен быть в восторге. А ты? Сама довольна?       Он сделал шаг. Медленно, почти лениво, проверяя мою реакцию. Я вскочила на ноги. Резко, с вызовом. Сердце ударило в грудную клетку, сбивая дыхание.       — Хватит! Ты понятия не имеешь, через что я прошла, чтобы выйти на эту сцену!       — Через гримёрку и стилистов? Или через одобрение тех, кто давно всё расписал?       — Отвали, — прошипела я.       — Сильно. Аргументировано, — он улыбнулся едва заметно. — А голос дрожит. Нервничаешь?       — Тебя, блядь, развлекает это?       Его улыбка стала шире, опаснее, и в ней мелькнул азарт:       — Да. Меня это очень развлекает. Особенно то, как ты пытаешься казаться злой, когда тебя просто разрывает изнутри. Ты же сейчас горишь, Алекс. Ты почти светишься от злости.       Он приблизился. Слишком близко. Медленно. Так, будто каждое его движение причиняло мне боль.       — Не подходи, — полушепотом сказала я. Сердце билось в горле. — Я сказала: отойди.       — Я ничего не делаю, — он заговорил тихо, почти ласково. — Я просто стою здесь. Тебе страшно?       — Мне противно.       — Врёшь, — он усмехнулся и сделал ещё шаг. Я попятилась, спина упёрлась в стену. — Ты всё ещё убеждаешь себя, что тебя использовали. А я думаю, тебе просто нужно, чтобы кто-то наконец тебя заметил. Кто угодно. Хоть дьявол. Хоть я.       — Ты ничего не знаешь обо мне, — прошептала я. Голос звучал надломлено, глухо.       — Поверь, я читаю тебя насквозь, — он наклонился, дыхание коснулось моей щеки, обожгло кожу. — Только буквы чуть размазаны, не то от слёз, не то от желания понравиться всем сразу.       — Ты не имеешь права судить меня! — крикнула я вдруг, даже не ожидая, что сорвусь. — Сам стоишь на сцене с теми, кто разрушает всё вокруг, продаёт других по кускам и выжимает их досуха, и пытаешься учить меня морали?!       — Я? С ними? — он приблизился вплотную, глаза в глаза, с издёвкой и вызовом. — Я уже давно стою на своих ногах и только там, где могу контролировать ситуацию. А ты едва начала ползать, но уже отлично знаешь, кому улыбнуться, чтобы задержаться в свете софитов.       Щелчок.       Не дверь. Это что-то во мне.       Я схватила первое, что попалось под руку, и бросила в сторону. Какая-то металлическая стойка с грохотом ударилась о пол, задев ящик.       — Заткнись. Просто заткнись! — Ты до сих пор на этом лейбле! Значит, тебя всё устраивает! Или ты просто закрываешь глаза, потому что так удобнее?       Он покачал головой, улыбаясь холодно, жестоко:       — Мне удобно? Ты вообще себя слышишь? Это ты самая удобная девочка, которую я когда-либо видел. Ты сама выбрала стоять там, где тебя поставили.       Что-то сжалось у меня внутри. Он не знал, он не понимал, думал, быть такой — это мой выбор.       — Ты не знаешь, почему я это делаю, — едва выдохнула я.       — Прекрасно знаю, — перебил он, чуть понизив голос. — Ты делаешь это, потому что хочешь быть очередной звёздочкой. А для этого нужно уметь проглотить то, что у других не проходит через горло.       Он прикоснулся к моему лицу. Едва, почти неощутимо, но так, что кожа вспыхнула. Это прикосновение стало последней каплей, и я сорвалась уже не на вещах, ударила его по лицу. Сильно, громко, отчётливо.       Он не пошевелился. Лишь улыбка стала жёстче. Его пальцы резко сомкнулись на моём подбородке — почти нежно, почти больно.       — А я всё-таки вижу, кем ты могла бы стать. Очень жаль, есть в тебе что-то...       Роуз не успел договорить, как дверь позади распахнулась. Яркая вспышка, звук затвора камеры.       Я вздрогнула. Он тут же отступил, разорвав касание. Секунды тишины, в которые даже дыхание замерло.       — Уходи, — сказала я тихо, с такой решительностью, будто это был приказ, а не просьба.       Эксл смотрел на меня ещё мгновение. Его лицо не выражало ничего. Только взгляд, тяжёлый, усталый, острый. Затем развернулся и вышел, оставив за собой хлопок двери и совсем другую тишину.       Не знаю, сколько времени просидела там, но я долго переваривала произошедшее, чувствуя, как внутри всё выжжено дочерна. И всё же, в какой-то момент поняла, что если не выйти отсюда сейчас, то не выйду уже никогда.       Где-то вдалеке прогремел финальный аккорд, низкий, тяжёлый, с хриплой тягой. И я поняла: Motley Crüe уже отыграли. За дверью снова пошла суета: звуки кейсов, перебегающие шаги, кто-то ругался с техником, кто-то кричал в ухо по рации.       Я вышла на площадку за сценой. Было шумно. Звук со сцены пробивал воздух — и я сразу поняла, кто там.       — Да какого, чёрта, — вырвалось у меня почти шёпотом. — Конечно. Как я могла забыть, кто, блядь, хедлайнер фестиваля. Кто закрывает шоу. Кто теперь начинает чётко с моим появлением.       Он повсюду. Как будто караулит.       Стоит мне отдышаться и вот он снова. В шаге, в звуке, в воздухе.       Вот уж чего не хотелось признавать, но звучат они, мать их, безупречно. Особенно пока я его не вижу.       Гитара ворвалась точно, без грязи, без пустоты. Всё держалось на ритме, на жёсткости, на злости, которая работала в плюс. У них всегда была эта дерзкая собранность, как будто каждая песня написана с боем, будто её выгрызали. И голос... хриплый, плотный, играющий своим тембром на каждой струне внутри тебя.       Но я слышала его.       А слышать его я не хотела. Уже наслушалась.       Слова врезались в уши, как будто лично для меня. Как будто он знал, что я где-то рядом. И этим наслаждался. Я сделала шаг назад. Потом ещё. Развернулась и ушла. Быстро. Резко.       Пока он не запел что-то, что мне придётся носить в голове ещё неделю.       Коридор встретил меня ярким светом и шумом. Кто-то что-то нёс, кто-то кому-то орал в рацию, суета была на каждом квадратном метре. А ко мне тут же подбежала девушка из команды.       — Алекс! Мы тебя потеряли. Всё в порядке?       Я кивнула.       — После завершения фестиваля будет приватная афтерпати. Только свои: артисты, продюсеры, команда. Расслабиться, отпраздновать. Подтягивайся.       — А можно с другом?       — Конечно. Скажешь, кто — его встретят.       — Николас Герберт. Я скину ему сообщение.       Спустя пару часов, площадка наконец провожала последних зрителей. Техники собирали аппаратуру, уборщики приступили к адской зачистке, а я отправилась "праздновать", хоть настроение было абсолютно противоположным.       Ник уже был в зале. Он шёл ко мне, с огоньком в глазах, весь как на адреналине.       — Это было… — начал он и качнул головой. — Чёрт, Алекс, это было по-настоящему круто. Ты просто взяла и… вылетела на сцену. Даже я не ожидал такого. Все стояли, орали, я сам чуть голос не сорвал. Это было больше, чем круто.       Я хотела улыбнуться, хотела ответить, но, кажется, просто кивнула.       Он сразу понял. Лицо изменилось.       — Ты не выглядишь как человек, который только что покорил толпу. Что случилось?       — Повздорила, — сказала я тихо. — Кое с кем из коллег. Так сказать.       Он ничего не спросил. Только кивнул. Но по глазам было видно, понял, с кем именно.       Деталей не знал, но ему они были и не нужны. Он просто встал рядом и остался.       На импровизированную сцену из огромной колонки взобрался Клинк. Взял бокал, постучал по нему вилкой, привлекая внимание всех присутствующих:       — Друзья!       Сегодня было громко, красиво и местами рискованно. Именно так должна звучать живая музыка. Спасибо всем, кто был на сцене, за ней и рядом с ней.       Кто-то захлопал. Кто-то свистнул. Он продолжил:       — И, конечно, не могу не отметить наш самый яркий дебют этого вечера. Алекс Рейн. Первый выход, первый фестиваль и сразу такой отклик. Не каждый так влетает.       Она не просто справилась, она сделала всё чётко, выверенно, с пониманием того, что музыка — это всегда командная работа. И в этом, друзья, настоящая сила. Спасибо, Алекс за верные решения.       Аплодисменты.       Смех.       Шум.       Я подняла бокал, кивнула, изобразила лёгкую улыбку.       «Верные решения.»       «Командная работа.»       Как красиво он это обернул. Не «послушалась», не «сделала, как велено», а «услышала». Как будто я не певица, а декоративный инструмент. Лёгкий. Удобный. Уместный.       Ник молчал. Но я почувствовала, как его пальцы чуть крепче сжали мою руку. Я глотнула шампанское, скорее, чтобы скрыть выражение лица.       И внезапно почувствовала, как на мне зацепился чей-то взгляд.       Чёртов Эксл Роуз. Он стоял у барной стойки. Чёрная рубашка. Ледяной бокал в руке. Тень усмешки. Видел, что я не одна. Видел Ника. Улыбался. Но по-другому. Оценивающе. Как будто примерял картину на стену.       А потом он двинулся. Прямо ко мне.       Я остолбенела.       — Ну здравствуй, — протянул он, глядя мимо меня, прямо на Ника. — А это кто? Твой…?       Я не успела ответить.       — Парень, — спокойно сказал Ник. — А что, проблема?       Эксл слегка вскинул бровь. Его голос оставался мягким, но сквозь него прорывалась насмешка:       — Просто не знал, что у тебя есть телохранитель. Или это из серии «держите меня семеро»?       — Не телохранитель. Просто единственный здесь, кому не нужно подпирать самооценку за счёт чужих нервов.       Я замерла.       Эксл чуть подался вперёд:       — Смелый.       — Только с теми, кто переоценивает собственную власть.       Пауза. Между ними натянулась тишина. Тугая, как струна.       — Ну что ж, — сказал Эксл. — Приятного вам вечера. Надеюсь, удастся удержать её. Хотя, кто знает, может, в следующий раз она запоёт для кого-то другого.       Я дернулась, но Ник едва заметно сжал мою ладонь.       — Не волнуйся. Тебе уже не придётся это слушать, — отрезал он.       Эксл задержал на мне взгляд — долго, с чем-то утомлённым и обжигающим, кивнул почти вежливо и ушёл обратно в толпу.       Я стояла молча. Всё внутри сжалось в комок. Что ему от меня надо, нахрен, надо? Неужели я его так зацепила этим "купленным успехом"?       Ник повернулся ко мне, тихо спросил:       — Он сделал что-то, о чём мне стоит знать?       Я покачала головой. Медленно. Но с таким усилием, будто этим движением я вытолкнула из себя всё, что не сказала.       — Физически нет, но после нашего общения остался осадочек.       — Тогда я буду здесь, до конца.       Я кивнула и покрепче сжала его руку.       Иногда он называл себя моим парнем, не потому что хотел этим что-то подчеркнуть, а потому что знал: так проще поставить границу. Быстрее заткнуть лишние рты. Надёжнее встать между мной и теми, кто переходил черту.       А бывало представлялся братом. Особенно в моменты, когда я съёживалась, терялась, пряталась за равнодушием. Тогда он становился якобы просто родственником, чуть в стороне, чуть не при делах, но именно настолько близким, чтобы я почувствовала: он за спиной. И если что поймает.       И впервые за вечер чувствовала, что хоть с кем-то я на своём месте.