November Rain

      — Это не моё, мать твою! — Я вырывалась из рук охранника, который тащил меня к выходу с видом, будто поймал террористку. — Отпусти, урод, я вообще не знаю, откуда это!       Он даже не слушал. Провернул меня на пятке и грубо вышвырнул под дождь.       — Свали, пока я добрый, детка. А то будем общаться с дяденьками в форме.       Дождь хлестал в лицо, промокшие волосы липли к щекам. Я стояла в грязи с разбитыми коленками, мокрой курткой и пустым взглядом. Вот и всё. Мечта, к которой я шла всё это время, закончилась в помойке, даже не начавшись.       Первый концерт Guns N’ Roses. Билеты, которые стоили мне последних нервов, бессонных ночей, нереального количества переработок и лапши быстрого приготовления вместо нормальной еды. Всё к чёрту. Просто потому что какому-то мудаку захотелось сделать из меня крайнюю. Чужая наркота — мой скандал.       Я обошла здание, встала под хлипкий козырёк у служебного входа и закурила. Сигарета намокала почти так же быстро, как мои последние иллюзии. Холод пробирал до костей. Сколько прошло — час, два? Сидела на сыром бетоне, сжавшись под этой сраной курткой, и надеялась хотя бы краем глаза увидеть тех, ради кого здесь оказалась.       И, чёрт возьми, увидела.       — Знаешь, Из, я задолбался. Я хотел играть, а не устраивать этот цирк.       — Ты же знаешь Роуза. Тут уже ничего не изменишь. Выпить есть?       Я подняла голову. Слэш. Иззи. Вот так просто — в паре метров от меня, не в свете софитов, не с гитарами. Реальные, живые, настоящие. Наверное, это и был мой утешительный приз. Не концерт, но вот они — вживую, в двух метрах от меня.       Я вскочила. Сделала шаг. И тут же — полёт. Нога соскользнула, ступенька в спину, удар об асфальт. Резкий всплеск боли. Затем темнота.

***

      — Ну и что теперь?       — А я ебу, что теперь? Ты вообще не думал, когда её сюда тащил?!       — Да она поди башку расшибла! Мы должны были хотя бы скорую вызвать, а не вот это всё!        Голоса. Кажется, очевидно, чьи. Сквозь ватную темень в голове начали проступать обрывки сознания. Я догадалась, где нахожусь. И понимала, что сейчас будет.       Я очнулась в гримёрке Guns N’ Roses. С гудящей головой, в холодном поту, на чьём-то чертовом диване. Мечта? Сцена из сна? Нет. Унизительный, липкий фарс.       — Заткнитесь, пожалуйста! Я сама уйду, — выпалила я и поднялась так резко, будто хотела сбежать от позора.       Мир тут же пошёл кругом, я вцепилась в стену, откашливаясь:       — Всё, ухожу. Я уже...       — Можешь ещё отлежаться, — произнес сам Эксл Роуз.       Сказать, что раньше я им восхищалась, — не сказать ничего. Он был голосом в моих наушниках, лицом на обоях, выдуманным женихом в моей воспалённой башке. Мне казалось, он знает, как надо — любить, петь, жить. А теперь... я стояла перед ним и чувствовала отвращение. К своим иллюзиям. К нему. Ко всей этой выдуманной сказке.       — Ты знаешь, Эксл... — Я выдохнула, разглядывая его, как музейный экспонат, который внезапно оказался подделкой и к тому же немного плыл перед глазами. — Я столько лет слушала твои песни, думала: он не святой, зато настоящий. А сейчас сижу тут, в вашей долбаной гримёрке, и понимаю — это не так. Ты просто заносчивый мужик, который привык, что мир стелется под его ботинки. Ни сострадания, ни уважения — один холод и самовлюблённость. Ты не гений. Ты даже не мудак с харизмой. Ты просто пустой, злой мужик, которого почему-то носят на руках. И теперь я не понимаю, за что.       Он не ответил. Никто не ответил.       В комнате повисла такая плотная тишина, что её можно было резать ножом и продавать по частям. Кажется, даже Иззи заткнулся. Кто-то захрустел пакетом — и тут же замер, будто боялся потревожить момент.       Я посмотрела на Роуза — он просто стоял, не моргая, с лицом человека, которому плеснули в душу ледяной водой. Ни злости, ни ответа — ничего.       И тут до меня дошло, что я действительно это сказала.       Глядя ему в лицо. При свидетелях. Громко. Чётко. Без страха.       Насколько, чёрт возьми, надо было удариться головой, чтобы вытащить из себя такое?       Я отвернулась и вышла. Сквозь молчаливую стену их растерянных взглядов. Вниз, по лестнице, обратно — в мокрую, воняющую асфальтом реальность, где я больше не фанатка. И где Эксл Роуз больше никто.       Дождь продолжал идти, как будто и не собирался останавливаться. Я шла по тротуару, злющая, как сто чертей, удаляя его песни одну за другой. Всё, под что я когда-то засыпала. Всё, что было голосом в моих несбывшихся мечтах. Стереть. Сжечь. Забыть. Я ненавижу тебя, Эксл Роуз. Ненавижу.       Подойдя к своему дому, я увидела его. Моего лучшего друга, который сидел на лавке у подъезда, кутаясь в худи и поглядывая на часы, в ожидании моего возвращения.       — Николас Кристофер де Паула Герберт младший, — хрипло сказала я. — Ты чего здесь мёрзнешь?       — Надеялся, ты придёшь другая. — Он встал, обнял меня. — А ты... будто с поминок.       — С них и иду, — усмехнулась я. — С поминок своих фантазий и ритуальных похорон розовых очков.       Дома я вывалила на Ника весь свой словесный мусор под бутылку красного. Без фильтров и даже без пауз. Без капли жалости — ни к себе, ни к нему, ни к Роузу. Мне было тошно от всего: от этой поездки, от себя в ней, от того, как легко соскочили тормоза.       Я говорила, будто выдавливала яд. Обзывала, проклинала, разносила его в клочья — того, кем когда-то восхищалась. Хотелось верить, что я наконец вижу всё ясно. Ник слушал. Он вообще редко вставляет что-то, если я начинаю лить вот так.       И вот, когда я успокоилась, уже в тишине, до меня стало медленно доходить: я вывалила не правду. Я вывалила обиду. Разочарование. Слепую злость. Всё то, что копилось во мне не один год. Мою подавленную агрессию — ту, которую я годами собирала и закапывала в себе, событие за событием. Каждый раз, когда приходилось соглашаться вместо того, чтобы встать и сказать «нет». Каждый раз, когда я молчала, чтобы не усугублять, не вылететь, не подставиться. И вот сегодня всё это прорвало. Без предупреждения, без тормозов. Абсолютно бесконтрольно.       Потому что, если быть честной, никто в этой гримёрке не обязан был укладывать меня на золотую перину. Никто не должен был обнимать, угощать чаем и успокаивать. Я вообще была для них незнакомой девкой, которая нарушила день, идущий по своему распорядку.       Но, чёрт возьми, гнобить своих же, орать на друзей только за то, что они притащили в гримёрку пострадавшего человека — это всё равно перебор. И в этой части меня что-то защемило. Потому что, как бы я ни злилась, в этом конкретном месте я тоже почувствовала — это было неправильно. И с его стороны. И с моей. Просто мы оба оказались не в том месте и не в то время.       После выходных всё продолжилось, будто ничего не случилось. Сотрясения не обнаружили, и пришлось тащиться обратно на «любимую» работу. Кейти, администратор ресторана, в котором я вкалывала, снова вопила, как фурия. Дождь снова лил как из ведра. А я снова шла на смену в промокших кедах.       Я работала в пафосном заведении, куда любили заглядывать звёзды — актёры, продюсеры, музыканты, вся эта позолоченная братия, для которой официанты были мебелью. Попала я туда по знакомству, почти случайно, но держалась уже давно. Платили, кстати, неплохо, за это я цеплялась. Но атмосфера там... Унылая смесь глянца и дрессировки. C утра хотелось взять себе отпуск, а к вечеру — уволиться. Нас дрючили за всё: за поданный не с той стороны бокал, за недожатую улыбку, за взгляд не по протоколу. Всё должно было быть идеально — и ты вместе с этим всем.       Я не любила своё начальство. Не любила эту фальшивую глянцевую фасадность. Но всё равно было что-то почти залипательное в том, как из-за двери кухни можно было наблюдать, как эти обожествлённые лица — те, что в журналах и на обложках — в жизни жуют стейк, зевают, матерятся и обсуждают, кто с кем спит. В этом был какой-то странный кайф. Мелкий, бытовой, как будто подглядываешь в чужую реальность. Только теперь я уже не была уверена, что хочу туда заглядывать.       День начинался как обычно. Я бегала с подносами, протирала бокалы, записывала заказы. К нам зашёл один актёр, фамилию которого я всё время путала, и заказал себе обед в одиночестве. На удивление оказался вежливым, даже чуть-чуть смущённым, и три раза сказал «спасибо». Я записала это в голове как знак: день будет обычным. Никаких катастроф.       Когда мой сектор немного опустел, я осталась на кухне. Занималась чем-то бессмысленным, вроде вытирания уже вытертых поверхностей, просто чтобы не попасться Кейти на глаза. В этот момент кто-то сунул мне в руки поднос с едой.       — Отнеси на третий. Там паста и вино.       — Это не мой столик.       — Твой на сегодня. Кейти отправила Мелани разобрать закуп — закончишь с ними. Новых в её зоне возьмёт Джолин.       Я вздохнула. Ладно, хрен с ним.       Пошла в зал, расставила всё на стол — пасту, соус, вино, аккуратно положила приборы. Всё как учили. Подняла глаза. И чуть не поперхнулась воздухом.       Слэш. Иззи. Как на ладони.       Меня перекосило внутри так, будто кто-то резко дёрнул выключатель в грудной клетке. Я почувствовала, как внутри пробежала волна холода. Сердце билось в ушах. Руки покрылись липким потом.       — Приятного аппетита, — сказала я, голос предательски дрожал, но хоть не сорвался.       — Спасибо, — кивнул Слэш, прищурился. — Вы... знаете, вы мне кого-то напоминаете...       — Нет, — сразу оборвала я. — Вы меня с кем-то путаете.       И развернулась, как на репетиции побега.       На кухне вцепилась в край стойки и пыталась отдышаться. Меня трясло. Я не знала, почему. Почему меня так колбасит? Я никого не убивала, не подставляла. Но ощущение было такое, будто меня раскусили. Вынули наружу. Обнажили. И сейчас кто-то, кто знает, что со мной было, сидит в двух шагах за стеной.       Я подошла к двери. Та самая круглая дырка, как в подводной лодке, — глазок в ад. Заглянула в зал. И увидела его. Эксл шёл между столиками так, будто ресторан принадлежал ему. Не спешил, не озирался. Просто шёл. Как владелец, а не гость.       — Господи, — прошептала я.       К чертям дыхательные практики. Они меня не спасут.       Я металась по кухне кругами, как подстреленная курица, не зная, куда деться от ужаса. Голова трещала, ноги ватные.       «Сбежать», — первая мысль.       «Сказать, что заболела», — вторая.       «Уйти через чёрный выход», — третья.       Я подлетела к Мелани, она копошилась в подсобке:       — Эй, ты же принимала заказ на третьем? Давай сама с ними?       — Да, но я ещё занята. Кейти передала его тебе. Удачи. — Она скривилась и скрылась в холодильнике.       Я стояла с подносом в руках и чувствовала, как тонет всё — достоинство, дыхание, логика.       Я вышла в зал, стараясь дышать ровно. Подошла к столику, начала расставлять бокалы. В какой-то момент один из них дрогнул в руке. Я почувствовала, как пальцы соскальзывают с ножки, — и в следующую секунду бокал с вином оказался, конечно же, у него на коленях. Ну не могла я унять свою тревожность при виде этого человека.       Вино впиталось в джинсы быстрее, чем я успела сообразить, что делать.       — Да, блядь! — выругался он, резко отодвигаясь от стола. Резко, зло, не на меня — в воздух. — Ну охуенно просто.       — Господи, простите. Простите! — я схватила его за руку — и потащила в сторону кухни. — Сейчас всё, сейчас я замою, это не специально, честное слово!       Он не сопротивлялся. Наверное, просто не понял, что происходит.       На кухне я, как в бреду, схватила порошок, щётку, кинула их на ближайшую стойку. Он встал рядом, начал смахивать вино с ткани.       — Вот, — я кинулась к нему, — нужно быстро, иначе останется пятно. Сейчас, подождите, я ещё возьму пятновыводитель...       — Выдыхай, — произнёс он. — Будем считать это маленькой местью за мою грубость в гримёрке.       Я замерла. Сердце как будто сбилось с ритма.       — Что? — спросила я, но он не ответил, хоть и смотрел прямо на меня.       Я сделала шаг к двери, к стеллажу у входа, где точно стоял флакон с другим средством. Рука потянулась к нему — и в этот момент дверь с хрустом распахнулась изнутри. Кто-то входил с подносом. Кухонная дверь, тяжёлая, пружинная, прилетела мне точно в висок.       Тьма — сразу. Без звуков, без медленных провалов. Просто выключили свет.

***

      Очнулась я в белой комнате. Вонючий антисептик, капельница в руке, свет из окна такой яркий, что захотелось снова отключиться. Первое, что услышала — звук пролистываемого журнала и знакомое цоканье языком.       Ник.       Он сидел в кресле у окна, свернув ногу на ногу, как будто ждал тут не два часа, а полжизни.       — Ты очнулась, — сказал он с облегчением. — Это уже прогресс.       — Да, похоже, врачи всё-таки считают, что я заслуживаю ещё один шанс, — хрипло пробормотала я и поморщилась.       Башка болела так, будто внутри поселилась бетономешалка.       — Надо как-то аккуратнее с ударами в лоб, — пробормотала я, морщась. — Второй раз за неделю. Ещё один — и можно будет ставить иконку у кровати. Чтоб отпевали сразу, не тратя время.       Ник хмыкнул, подошёл ближе, сел на край кровати.       — Мне позвонили. Сказали, ты в больнице. Хорошо, что мы тогда всё-таки заполнили эти грёбаные экстренные контакты. Хоть раз в жизни это сработало.       — А я-то думала, ты узнаешь из некролога, — буркнула я, поудобнее устраиваясь на подушке. Голова ещё пульсировала, но голос уже поднимался из каких-то более весёлых глубин. — Ты у меня там с пометкой: «если вдруг сдохну».       — Очень трогательно. Прямо сердце греет, — он хмыкнул, но в голосе всё равно сквозила тревога. — Ты вообще понимаешь, как меня перекосило, когда я услышал, что тебя госпитализировали?       — Прости, — я криво улыбнулась. — Дверь оказалась коварной. Я вообще думала, что увернусь, но она — в смысле дверь — решила иначе.       Он покачал головой, всё ещё нахмуренный, но уголки губ всё-таки дёрнулись.       — Спасибо, что приехал, правда, — я посмотрела на него чуть теплее. — Кто ещё рванёт в больницу ко мне, кроме тебя?       — Я понял, что без меня ты не выживешь, — фыркнул он. — Поэтому зашёл в ближайший киоск, купил самые дорогие конфеты и пошёл торговаться с врачами за проход вне времени посещения. Шоколадная валюта, знаешь ли, всегда работает.       — Значит, ты взятками выторговал себе право посидеть со мной?       — Ага. Хотел убедиться, что ты не умерла от стыда за то, как эпично потеряла сознание.       — А что вообще произошло? — Я нахмурилась, попыталась пошевелиться. Голова сразу дала знать, что это было плохой идеей.       — Пока ехал, позвонил на твою работу — разузнать, что да как. Там, конечно, никто в подробности вдаваться не хотел, но Кейти на правах великой инквизиторши всё-таки пробурчала кое-что. Сказала, что ты накосячила, что чуть не устроила ЧП, и что за такое, вообще-то, увольняют.       — Приятно знать, что мне желают всего хорошего.       — Но — повезло. Оказалась в больнице, так что пока они ничего не могут. Трудовой кодекс, как ни странно, иногда на стороне живых. Пока ты на больничном — тебя не могут тронуть.       — Ага, значит, если б я просто вылила вино, но не отъехала, мне бы уже паковали вещи?       — Судя по интонации Кейти — да. Она явно уже мысленно сожгла твою униформу и выписала пропуск новенькой. Но ты умудрилась обыграть систему самым странным способом — сотрясением мозга.       Он печально усмехнулся.       — Тебя хорошенько долбанули дверью на кухне. Упала в отключку, там все переполошились. Официантки в панике, кто-то позвал администратора, кто-то вообще начал реветь. А Роуз стоял рядом, с этим твоим порошком, в белом пятне, как будто тоже в шоке. Но собрался быстро. Сказал, что сам отвезёт тебя в больницу. Прямо через чёрный ход к машине.       — Ну и... вот ты тут.       — Воу... — сказать, что я была удивлена — ничего не сказать.       Я попыталась приподняться, но организм снова отреагировал головокружением и тупой болью в затылке. Не время геройствовать, Я провела рукой по голове, думая, что обнаружу шишку размером с единорожий рог. Но... Что-то не так. Что-то... не хватает.       И тут меня кольнуло.       — Где он?       — Кто?       — Браслет. Браслет бабушки. Он всегда на мне. Я же его не снимала, Ник! — я начала шарить по себе, по подушкам, под одеялом. — Его нет!       — Эй, эй, эй, спокойно. Не паникуй, может он просто где-то соскользнул, — он поднялся и начал тоже осматривать кровать.       — Это не просто браслет. Это её браслет. Она мне его подарила, когда мне было тринадцать, — голос начал срываться. — Она сказала, что если он будет со мной, то и она всегда будет рядом. А теперь его нет. Его просто... НЕТ!       Я уже попыталась соскочить с койки, встать и что-то делать, но боль тут же врезалась в виски. Меня шатает. Мир снова поплыл.       Ник мягко, но уверенно усадил меня обратно.       — Всё, стоп. Успокойся. Я что-нибудь придумаю. Пойду поспрашиваю. Может, он у медсестёр. Может, с тебя сняли перед осмотром. Всё будет нормально.       Я только кивнула, вцепившись пальцами в край одеяла.       И тут в палате раздался стук.       Открылась дверь.       И вошёл он.       Эксл стоял на пороге, достаточно уверенно, но с каким-то странным видом. В руке у него было что-то свернутое в тряпочку. Он шагнул ближе, глядя куда-то в сторону.       — Эм… — начал он. — Это твоё?       Он подошёл и протянул мне браслет. Мой. Родной. Холодный, серебряный, с чуть стёртым узором. Я взяла его — руки дрожали.       — Он остался в машине. Когда я вёз тебя, он, видимо, соскользнул. Нашёл на заднем сиденье.       — Спасибо, — тихо сказала я.       Он кивнул.       — Ну, поправляйся, — и так же тихо, без пафоса, пошёл к двери.       Пауза была на грани неловкости, но мы оба её не тронули. Ни Ник, ни я его не остановили.       Как только дверь закрылась, я уткнулась в подушку. Чувства мешались внутри в какую-то густую кашу: облегчение, злость, смущение, благодарность, недоверие. И капелька чего-то, от чего хотелось залезть под одеяло с головой и исчезнуть.       — Знаешь, — протянул Ник, когда за Роузом уже захлопнулась дверь, — ты можешь сколько угодно строить из себя ледяную королеву, но тебя при его виде всё ещё колбасит так, будто твои пальцы сунули в розетку.       — Мне просто хочется врезать ему по лицу. Это естественная реакция.       — Конечно. Особенно когда смотришь на него глазами побитого щенка.              Понедельник. Началась новая неделя, а вместе с ней — старая жизнь. Мне снова повезло, подтвердилось лишь лёгкое сотрясение, от которого я достаточно быстро оправилась. Кажется, мой мозг вообще приучился к ударам судьбы. Я снова вышла на работу, потому что, даже несмотря на больничный, моя зарплата уже стремительно превращалась в милостыню. Здоровье, конечно, важнее, но арендодатель явно с этим не согласен.       На входе встретила Кейти. Она шла быстро, как будто её жизнь зависела от планёрки, и не снизила темп ни на шаг.       — В пятницу банкет, — бросила через плечо, даже не поздоровавшись. — Большой. Гости — топ. Готовься морально и физически.       — Какое счастье, — буркнула я ей в спину и продолжила вгрызаться в реальность: переодеться, встать к столам, выдержать смену без анестезии в виде сарказма и сигарет.              Вечером, у служебного выхода, официантки обсуждали что-то в полголоса, и я краем уха уловила знакомое имя. Повернулась к ним.       — Что случилось?       Они переглянулись — одна с сигаретой, вторая уже докуривала.       — Ну… твой «джинсовый принц» устраивает банкет. У нас, в пятницу. Типа им дали золотую кнопку ютуба и они решили отметить. Так что — сюрприз.       — Ага, — вторая хмыкнула. — Надеемся, ты на этот раз не будешь выворачивать напитки и еду на гостей.       Они разошлись, оставив меня наедине с сигаретой и растущим комом в груди. Я немного постояла, прислонившись к стене, потом достала телефон и набрала Ника.       — Жива? — отозвался он с привычным спокойствием.       — Угадай, кто устраивает банкет в пятницу. В нашем ресторане.       — Ммм... Сюрприз будет испорчен, если я угадаю?       — Роуз. Чёртов Роуз.       Он помолчал.       — И?       — И… Я не могу просто так это отпустить. Понимаешь, я... да, я облила его вином. Но мои руки тряслись не от ярости — от него самого. Он влетел в ресторан, как ураган, и будто всю меня снова перевернул. Я хочу... ну, не знаю. Вернуть ему хотя бы часть этого эффекта.       — Пощекотать нервы?       — Типа того.       Он снова замолчал. Не потому что не одобрял — потому что думал. Взвешивал, как всегда.       — Если ты правда считаешь, что тебе это нужно — я помогу.       — Правда?       — Но только без фейерверков и драмы. Только давай сделаем это с умом.       Я кивнула, хотя он не мог этого видеть. В груди впервые за день что-то отозвалось — не страх, не тревога. Намёк на контроль. Или хотя бы его иллюзию. Пятница. День банкета.       С утра в ресторане стояла натянутая тишина — такая, какая бывает перед грозой или крупным мероприятием. Все говорили тише, двигались быстрее, избегали даже косых взглядов — каждый знал, что любое отклонение от плана сегодня грозит быть замеченным.       Ashveil Records организовали вечер в честь золотой кнопки YouTube — формально в знак благодарности за поддержку и успех проекта. На деле же это был один из тех вечеров, когда лейбл напоминал всем, кто на музыкальной сцене хозяин, и зачем с ним всё ещё считаются. Без лишней помпы, но с намёком на статус — как и положено тем, кто может себе позволить не кричать о своих достижениях.       Ожидались представители лейбла, несколько музыкальных журналистов, пара звёзд из актуальных шоу, и, конечно, группа, благодаря которой кнопка оказалась в руках Ashveil. Вечер должен был пройти гладко. Без сюрпризов. Без сбоев.       Я пришла на работу на час раньше — не потому что так просили, а потому что не могла сидеть дома. С вечера всё внутри гудело: тревожно, несобранно, как будто в организме появился лишний ток. Ходить среди подготовительных мелочей — сервировка, бокалы, графины — оказалось проще, чем стоять на месте.       Первые гости начали собираться ближе к семи. Я мелькала между столами, глядя, чтобы всё соответствовало плану, не задумываясь о том, кого увижу через пять минут. Только когда услышала знакомый голос администратора у входа — «Добрый вечер, проходите, рада видеть» — стало ясно: началось.       Кухня гудела, как пчелиный улей, официанты сновали туда-сюда, поправляя рубашки и натягивая маски приличия. Кэти была невероятно дружелюбна и делала вид, что она тут не только администратор, но и мисс счастье.       Банкет шёл полным ходом. Зал сиял огнями — не вычурными, а теплыми, почти домашними. В центре — длинный стол, уставленный тарелками, бутылками, серебром и смеющимися лицами. Я сновала между столиками, как заведённая, собирая посуду, вытирая пятна со столов, спеша на кухню и обратно, меняя опустевшие графины на полные.       Гости были разномастные — кто-то в кожаной куртке поверх концертного мерча, кто-то в платье от кутюр, один парень пришёл в гигантских чёрных очках, будто только что со съёмок клипа, и всё никак не мог решить, кто он сегодня — гость или андерграундная икона. Здесь были и лица с обложек музыкальных журналов, и те, кого я видела разве что мельком в сторис артистов. Рядом с ними — менеджеры, продюсеры, те, кто двигает шоу-бизнес, не попадая в кадр.       Я видела его. Несколько раз. Он сидел ближе к центру, смеялся, что-то говорил, иногда поднимал бокал, отвечал на тосты. Периодически кто-то хлопал его по плечу, кто-то просил сделать фото. Он выглядел... в своей тарелке. Уверенно, спокойно. Даже не глядел в мою сторону. Ни разу.       Это почему-то злило сильнее, чем если бы смотрел с презрением.       Я проходила мимо, почти касаясь его плеча подносом. Старательно не поворачивала голову. Если он замечал меня — не подал вида. Я заученно улыбалась гостям, говорила «приятного вечера», кивала официанткам, избегала взгляда в сторону главного стола, где шёл уже, наверное, шестой тост подряд.       На кухне, когда рядом почти никого не оказалось, я тихо окликнула одну из посудомоек:       — Слушай, Рэйчел, у меня просьба. Достаточно странная.       — Ты же понимаешь, как всё, что начинается с таких слов, обычно заканчивается? — фыркнула она, но подошла ко мне.       — Нужно, чтобы кто-то вышел в зал и позвал одного из гостей. — Через круглое окно в двери я указала на Роуза. — Скажи, что его к телефону. Пожалуйста.       — А ты?       — Я? Я... занимаюсь раскладкой закусок. Ну, и да, двадцатка в придачу. — Я достала из кармана смятую купюру.       Рэйчел усмехнулась, взяла деньги, пожала плечами и скрылась за дверью.       Я нырнула в подсобку при кухне — тесную, заваленную ящиками комнатку с телефоном на старом металлическом столе. Дёрнула провод, убедилась, что работает, набрала номер.       — Всё готово, — быстро шепнула в трубку.       — Принято, — отозвался Ник.       Я аккуратно положила трубку на рычаг, не вешая её на место. Она осталась лежать на столе — тяжёлая, чёрная, с извитым проводом, словно ожидала продолжения.       Шаги.       Я быстро отступила к стене и сделала вид, что разбираю чистую посуду.       Дверь в подсобку отворилась, и он вошёл.       Роуз.       Почти не задержавшись взглядом на мне, он подошёл к столу, на котором стоял телефон.       Я не уходила. Притаилась в тени, рядом с ящиком с салфетками, будто стала частью инвентаря.       — Да, это я, — сказал он, взяв трубку. Голос у него был спокойный, но с едва уловимой хрипотцой, как у человека, которому совсем не до разговоров.       Пауза. Он слушал. Морщинка легла между бровей.       — Про девушку с вином? — переспросил он после секунды. — Да, это было. Но не вижу, зачем поднимать такой шум. Инцидент исчерпан.       Я почувствовала, как к горлу подкатила дрожь. Глупо. Я же сама всё это устроила. Но теперь, слыша, как он говорит, мне хотелось знать каждое слово, каждую интонацию.       — Нет, я не считаю, что её стоит увольнять, — продолжал он. — Честно говоря, не понимаю, почему это вообще обсуждается. Она извинилась, всё быстро убрали. Случайность. Бывает.       Он чуть отодвинулся от стола, будто хотел закончить разговор — но голос в трубке его остановил.       На лице Роуза промелькнула лёгкая досада. Он потёр лоб.       — Послушайте, если вы сомневаетесь в её профессионализме, то, мне кажется, что вы не правы. Я, как пострадавшая сторона, — насмешливо произнес он, — не имею претензий. Всё уладили.       Он замолчал, выждал, потом добавил уже жёстче:       — Не ломайте человеку жизнь из-за глупой случайности. Это перебор.       Я затаила дыхание. Даже если он просто играл роль вежливого клиента, я всё равно чувствовала, как внутри сжимаются пальцы. Его спокойствие, даже защита — не громкая, но отчётливая — давали странное ощущение. Не облегчения. Не радости. Что-то... другое. Что-то, от чего захотелось спрятаться под столом, чтоб не видно было моих покрасневших щёк.       Он повесил трубку — и будто на секунду завис, не двигаясь. Его рука ещё лежала на аппарате, пальцы отбивали невесомую дробь, как будто он только сейчас осознал, что разговор закончился. Взгляд — слегка расфокусированный. Не на мне, не на стене. Где-то в себе.       — Чёрт, — выдохнул он негромко, — я не думал, что это зайдёт так далеко.       Он посмотрел на меня. Почти виновато.       — Я не хотел, чтобы у тебя были проблемы из-за этой ерунды. Я правда не считал, что за такое увольняют.       — Спасибо, — выдохнула я, слегка склоняя голову, как будто стыжусь. — Правда. Что не стал... ну, раздувать. А то я и так уже нахлебалась.       Я чуть склонила плечи, изобразив ту самую официантку, которая всегда в пролёте, всегда крайняя. — Не все бы стали, а ты… в общем, спасибо, что не добил.       Он посмотрел на меня дольше обычного. Чуть прищурился — может, что-то уловил, может, просто пытался переварить. Приоткрыл рот, будто хотел что-то начать говорить.       Но не успел.       Кэти зашла в подсобку, резко, с уже распахнутым ртом:       — Что за хрень?! Кто разрешал тебе пускать гостей на кухню?! Тебе твоё место вообще не дорого? — Она уставилась на меня, потом — на Роуза. И тут в её взгляде что-то щёлкнуло. Поняла, что это не просто какой-то дружок. Это один из главных гостей вечера.       Я стояла за его спиной — чуть в стороне, но достаточно, чтобы Кэти меня видела. И начала молча паниковать. Скрестила руки, потом сжала их в молитве, потом приложила палец к горлу и едва не повесилась на воображаемом крюке. В надежде, что она поймёт: не выдавай меня, пожалуйста. Подыграй. Я всё объясню потом.       Женщины отлично читают панический язык друг друга. Особенно, если в этом языке много заглавных букв.       — Спокойно, — медленно сказал Роуз. — Я сам сюда зашёл. И не стоит угрожать девушке потерей работы, всё уже улажено с вашим начальством.       Он говорил почти лениво, будто бы устал от всей этой суеты, и просто хотел, чтобы его оставили в покое.       Кэти скрипнула зубами. Выжала из себя натянутую улыбку:       — Спасибо. Я очень рада, что благодаря вам мы не потеряем такого ценного сотрудника. Можете идти, присоединяйтесь к празднеству.       Он удовлетворенно кивнул, бросил на меня короткий взгляд и покинул помещение.       А дверь даже не успела толком захлопнуться, как она рванулась ко мне:       — Ты с ума сошла?! Это что вообще было?! Ты что, реально решила, что раз у тебя есть «связи», можно делать, что вздумается? Какое ещё, блядь, начальство?! Ты хоть понимаешь, как идиотски я сейчас выглядела?!       Я попыталась что-то сказать, но она уже почти кричала:       — Всё. Хватит. Пошла ты. Уволена. С этой минуты.       Что-то внутри меня оборвалось. Не резко — как обух по голове, а будто вытащили пробку, и всё медленно вытекло. Я не думала, что всё обернётся так. Я просто хотела пошутить. Немного потрепать нервы. А получилось, как всегда. Я сняла фартук. Швырнула его на ящик.       — Пошло оно всё, — сказала я. Даже не ей. Просто — в никуда.       Я боролась за это место, как за последнюю стабильность в жизни. Но теперь оно выскальзывало из рук, как мокрый стакан — и разбивалось уже не в первый раз.              Я вышла через служебный вход, хлопнула дверью так, что посыпалась пыль с вентиляционной решётки. Грудь вздымалась, руки дрожали. Я не плакала — это было бы хоть что-то. Я просто кипела. Густо, вязко, бесполезно.       Перед выходом валялись коробки из-под продуктов и чёрные мешки с мусором. Я пнула один — тот, что был помягче. Он шмякнулся в стену и завонял тухлыми овощами.       — Великолепно, Алекс, — пробормотала я. — Браво. Потрясающий план. Сыграй на жалости. Немного вины. Карта увольнения. Гениально. Только ты её разыграла, дурочка, против самой себя.       Я пнула второй мешок. Он оказался с чем-то стеклянным и звякнул. Я отскочила, как будто мне это было нужно — как будто хоть что-то сейчас зависело от осторожности.       — Всё, к чёрту. Эта работа. Эти идиоты. Этот день. Этот... — Буркнула я, вспомнив Роуза и то, как он смотрел на меня. Или не смотрел. — Не хватало ещё заплакать.       Я прошла дальше по улице. Остановилась, выдохнула. Посмотрела налево. Потом направо. И вот она — вывеска, слегка перекошенная, но светящаяся. Bar Lotus. Под ней мелкими буквами значилось: karaoke & cocktails. Выглядело подозрительно: неоновый цвет выбивался из общей тьмы, вывеска мерцала, как умирающая гирлянда, а на входной двери кто-то приклеил бумажку с кривым сердцем и надписью Happy Hour — always.       Значит, то, что надо.       Я толкнула дверь. Ожидала липкий пол, прокуренный потолок и душный зал, но внутри оказалось неожиданно терпимо. Пространство было тускло освещено, на сцене кто-то вяло пел «Wonderwall», а из динамиков доносился чужой голос с отчаянной попыткой попасть в ноты. За парой столов сидели какие-то люди — то ли грустные, то ли просто пьющие в тишине. Толпы не было. И это было прекрасно.       Бармен, молодой латинос с пучком на затылке и в майке с логотипом Pac-Man, тут же поднял взгляд.       — Привет, — сказал он, даже с лёгкой улыбкой. — Что будешь?       Я подошла ближе, села на высокий табурет и, не отводя глаз от стойки, выдохнула:       — Сделай мне что-нибудь, что разъест печень и сотрёт память. Абсент приветствуется.       Он хмыкнул и начал наливать. Я не спрашивала, что именно. Просто пила.

***

      Я проснулась от того, что в голове кто-то яростно стучал молотком. Или топал. Или сверлил. Да и вряд ли «кто-то» — скорее целая бригада гастарбайтеров устроила капитальный ремонт прямо в черепной коробке. Горло пересохло, язык будто был обмотан ватой, а глаза... лучше бы они остались закрыты.       Я моргнула. Раз. Второй. Потолок. Не мой. Вернее, мой, конечно. Просто не тот, который я привыкла видеть первым делом. Я лежала на диване. На своём. Но не в своей комнате, а в кухне-гостиной. Укутанная в одеяло, которое обычно валяется в кресле и вечно мешает.       Медленно, как будто каждая мышца отдельно должна была подписать договор с телом, я приподнялась и заглянула под одеяло. Одежда — на месте. Вчерашняя. Мятая, пахнущая табаком и алкоголем, но, по крайней мере, целая. Ни голой, ни в чем-то новом и пугающем я не была. Это уже приятно.       Я выдохнула. Тело болело. Голова раскалывалась. Но я была дома.       Но потом...       С кухни донёсся стук — нож о разделочную доску. Я замерла. Потом — шипение масла на сковороде. Я дёрнула голову в сторону кухни. И чуть не свалилась с дивана.       На моей кухне. Утром. В моём свете. У моей плиты стоял кто-то. Мужик. Спокойно себе что-то жарил. Благо, полностью одетый. Но с видом человека, который точно знает, где у меня лежит соль.       — Ты нахрен кто?! — выдохнула я.       Он обернулся. Улыбнулся. Как будто так и должно быть.       — Доброе утро, Алекс, — услышала я голос, и сердце ухнуло куда-то к пяткам.       Я резко поднялась в положение сидя, организм почувствовал, если бы я встала, то не устояла бы. Незнакомый мужик лет под пятьдесят, продолжал что-то делать на кухне. Он был в футболке с выцветшим логотипом какой-то группы, обычных светлых джинсах и с серебристым хвостиком на затылке. Я искренне пыталась вспомнить его, но ощущала, как мир вокруг всё ещё колеблется, кто он, как он сюда попал и почему от моей головы осталось только эхо боли.       Он обернулся, заметил моё выражение лица и слегка усмехнулся:       — Расслабься, я не маньяк. Меня зовут Майкл Клинк. Музыкальный продюсер.       Это имя что-то царапнуло в голове, но я всё ещё пыталась собраться с мыслями. Продюсер? Он что, шутит?       — Мы вчера встретились. Вернее... я тебя встретил. Я только что ушёл с банкета Guns N’ Roses, зашёл в ближайший бар, решил сбросить градус, — он указал головой в сторону прихожей. — И там ты. За стойкой. Пьяная в хлам с микрофоном в руках. Пела, надрывалась — и звучала охрененно. Особенно когда орала "Don’t Cry". Ты горланила их песни так, что я не сразу понял, то ли это алкоголь, то ли талант.       Я вжалась в диван. Мои щеки вспыхнули, как будто температура скакнула до сорока градусов.       — Я подумал: чёрт, вот это голос. Он был сырой, грубый, почти рваный — но живой. Не вылизанный, не академический. И я зацепился. Попытался с тобой поговорить, но ты была... ну, скажем так, не в самой лучшей форме. К счастью, ты сумела выговорить свой адрес. Хотя после пары попыток я почти подумал, что мне придётся снимать тебе гостиницу.       Он переложил жареные яйца на тарелку, поставил на стол напротив пустого стула и добавил:       — Ты вырубилась прямо в такси. Я тебя донёс до квартиры, едва не уронив у порога. Если бы оставил тебя у двери, ты бы, скорее всего, уснула на коврике. А я всё-таки джентльмен. Уложил тебя на диван, накрыл пледом и остался. Потому что, если честно, хочу с тобой поговорить.       Он подал мне тарелку с яичницей, поставил рядом бутылку пива и визитку.       — Вот тебе завтрак, пиво от похмелья и мой номер. Если решишь, что хочешь попробовать — звони. Я серьёзно.       С этими словами он взял свою кожаную куртку со спинки стула, надел солнцезащитные очки и, кивнув, направился к выходу. Я так и осталась сидеть, с дикой жаждой, звоном в висках и ощущением, что прошлой ночью я запустила цепную реакцию.

***

      Почти каждый день я прокручивала это событие у себя в голове. То, что он сказал. Как он это сказал. С каким лицом ушёл. Визитка валялась то на столе, то на подоконнике, потом вообще куда-то пропала — и слава богу. Потому что я всё равно не собиралась звонить. Это ведь был какой-то бред, да?       Я никогда не хотела петь. Не мечтала об этом, не строила планов, не представляла себя на сцене, не рисовала каракули в тетрадях с микрофоном в руках. Мой максимум — песни в душе и студенческие тусовки с гитарой. Те самые, где ты орёшь куплет, и все подпевают, даже не попадая в тональность, а потом ржут и чокаются пластиковыми стаканами. Я не считала, что у меня какой-то особенный голос. Да, иногда получалось красиво. Но ведь всем иногда кажется, что получается красиво, пока соседи не начнут долбить в стену.       Когда я рассказала обо всём Нику, он удивился меньше, чем я рассчитывала.       — Клинк? Тот самый Клинк? — Он присвистнул. — Ты серьёзно? И ты даже не позвонила?       — Ну, блин, Ник... — Я закатила глаза. — Это звучит как сон пьяной Золушки. Какая я нахрен певица?       Он пожал плечами:       — Ну так и узнай. Попробуй. Это же шанс. Ты ж не обязана соглашаться на контракт с первого звонка. Просто поговори.       Но я не верила — ни в шанс, ни в себя. Клинк мог ошибиться. Мог быть пьян. Мог перепутать меня с кем-то. И вообще, у меня были более приземлённые проблемы. Деньги. Жильё. Жратва. Голова, бьющаяся об стену.       Спустя пару недель, когда холодильник напоминал пустую скорлупу, а уведомления с «Ваш баланс ниже нуля» стали приходить чаще, чем рекламные рассылки, я осознала, что деньги сами себя не напечатают. Родители не должны узнать, что меня выпнули с работы, потому что я не скажу. Иначе будут звонки, слёзы, переводы, нотации. А я не хотела быть их разочарованием на расстоянии. Хотела — справиться.       Я написала Нику. Он сказал, что в больнице как раз ищут санитарку. Работа, мягко говоря, не мечта, но деньги платят.       И вот я оказалась там.       В белом халате, с ведром, тряпкой и запахом хлорки, который въедался в волосы так, что даже шампунь не справлялся. Я мыла полы, вытирала пыль, таскала ящики, убирала в ординаторских, в туалетах, в палатах. Я протирала столы, по которым катались склянки, банки, пробирки, медицинские утки — в смысле, те самые, а не игрушечные. Иногда в смену мне попадалась какая-нибудь вечно ворчащая бабулька, или наоборот — дед, который звал меня "солнышком" и засыпал анекдотами про 70-е. Иногда — просто беспомощные, тяжёлые, лежащие. И от этого особенно не по себе.       Я ненавидела почти каждую минуту. Не людей — нет, они были по-своему трогательные. Я ненавидела себя в этой форме. Своё отражение. Свою обыденность. И это всё было временно — я себе это повторяла. Но «временно» тянулось. День за днём. Смена за сменой.       Через пару месяцев такой работы я заболела. То ли простыла, то ли словила вирус, то ли просто тело решило: хватит.       Неделю провалялась дома. Бесполезная. Потная. Мутная. Но под конец, когда температура спала и я начала хоть что-то соображать, в голове внезапно стало тихо. Такой редкий момент, когда мысли не гудели, а просто... плыли. Я лежала в пижаме, пила чай, смотрела в потолок и поняла: я не хочу возвращаться в больницу. Не просто не могу — а не хочу. Это был крошечный, но честный вывод. Я почти его прошептала. Почти испугалась его силы.       Когда я потянулась за телефоном, он упал за тумбочку. Я полезла его достать — и вместе с ним вытащила визитку. Скомканную, с загнутым краем. С той самой надписью: Майкл Клинк.       Я зависла. Взяла её в ладони. Покрутила. Положила на стол. Отошла. Вернулась. Села. Позвони — и всё может измениться. Не позвони — и всё останется так, как есть.       Раздался звонок. Ник.       — Эй, как ты? — Голос у него был такой родной, обыденный. Спасительный.       — Уже лучше, — сказала я. — Нашла тут кое-что.       — Что?       — Визитку. Ту самую. От Клинка.       На другом конце было молчание. Потом он тихо сказал:       — Ну что ж. Похоже, время пришло.       У меня не было желания сопротивляться, ведь жить так, как прошли последние недели, я больше не могла. Поблагодарив Ника за эти знаки судьбы, решила действовать. Вбила номер. Нажала на кнопку вызова.       Телефон гудел так, будто набирал не номер, а смелость. Один гудок. Второй. Я уже хотела сбросить, когда в трубке щёлкнуло, и раздался женский голос:       — Добрый день. Студия Майкла Клинка, ассистент Кэсси, слушаю вас.       — Эээ... здравствуйте. Меня зовут Алекс Рейн. Мне… — я чуть не сказала «мне тут дали эту визитку в состоянии алкогольной комы», — …мне мистер Клинк передал свой номер. Он сказал, что я могу позвонить и… назначить встречу. Что-то по поводу сотрудничества.       — Минуточку, — строго и быстро, как будто у неё на другом ухе держал второй клиент. Похоже, держал.       Раздался звук перелистывания — бумаги, ежедневник, что-то шелестело, стучало. Она говорила одновременно кому-то в комнату: «Да, скажите, что перенесли на завтра, и пусть уточнят время», — а потом снова ко мне:       — Так… мисс Рейн. У мистера Клинка очень плотный график. Ближайшее свободное окно через три недели или через час. Успеете?       — Конечно, да! — выпалила я, ещё не зная, где эта студия и как туда добраться.       — Адрес я отправлю по СМС. Не опаздывайте.       — Не опоздаю, — пообещала я и уже в прыжке летела переодеваться.       Через пятьдесят минут я стояла перед пафосным зданием в деловом районе. Никаких ярких вывесок — просто чёрная дверь, над ней маленькая табличка: Ashveil Studios. Внутри пахло кофе, свежей древесиной и каким-то дорогим ароматом. На ресепшене сидела та самая Кэсси — идеально ровные волосы, строгий костюм, планшет в руке. Она кивнула мне и жестом показала на коридор:       — Третий этаж, вторая дверь направо. Он вас ждёт.       Я постучала. Услышала «заходи». И вошла.       Клинк сидел, развалившись в кресле. Он выглядел спокойно и расслабленно. Слегка седая щетина, очки на столе, лёгкая ухмылка на лице.       — Ну наконец-то. Моя пьяная рок-звезда вернулась, — протянул он с хрипотцой, поднимаясь. — Я уж думал, ты решила, что это всё тебе приснилось.       — Я почти так и решила, — усмехнулась я. — Но потом нашла вашу визитку. Она за шкаф завалилась. Наверное, это был знак.       — А я знал, что позвонишь. Такие, как ты, не пропадают навсегда.       — Такие, как я?       Он улыбнулся шире, подошёл, пожал мне руку:       — Слишком талантливые, чтобы прятаться. И слишком упрямые, чтобы не попробовать.       Я не знала, что на это ответить. Он жестом предложил сесть и сразу, без прелюдий, заговорил:       — Смотри, я не собираюсь тебе пудрить мозги. Я работаю с крупными артистами. У меня хорошие связи, хорошие студии, хорошие авторы. И у тебя — потенциально охренительный голос. Что тебе нужно? Только петь. Всё остальное мы сделаем за тебя. Музыка, тексты, саунд. Это безопасный вход. Прозрачный контракт. Без рисков. Тебе не нужно подписывать душу кровью. Просто... попробуй. Если не получится — разойдёмся. Если получится — мир будет у твоих ног. Или, по крайней мере, у сцены.       — Я… — я сглотнула, глядя на него. — Я никогда не занималась вокалом. У меня нет образования. Я даже не знаю, как это всё работает.       — Зато я знаю. — Он подался вперёд. — А ты знаешь, как звучит боль. И радость. И злость. У тебя в голосе есть жизнь, Алекс. А это не купишь ни за какие курсы.       Я смотрела на него, пытаясь понять, не вляпываюсь ли я во что-то. Но он говорил уверенно, как человек, который не бросает слов на ветер.       — У тебя есть день подумать. Если согласна — завтра можем попробовать записать демку. почувствуешь эту атмосферу. Я всё устрою.       — А если я откажусь?       — Тогда ты просто вернёшься домой. Всё останется, как было. Только с ощущением, что могла бы. Но не попробовала.       Я помолчала. Несколько секунд — или лет. Смотрела на его стол, как будто он мог ответить за меня. А потом тихо сказала:       — Ладно. Не буду ломаться. Согласна.       Он усмехнулся, как будто и не сомневался.       — Отлично. Завтра подключу юристов, подготовим контракт. На днях подпишем всё официально — и в путь.       Дальше всё завертелось с такой скоростью, будто я попала в центрифугу, где на выходе выдают новую версию тебя.       Контракт я подписала через три дня — руки немного дрожали, но внутри было странное спокойствие. Как будто я всё-таки выбрала себя. На следующий день я уволилась из больницы. Сдала ключи, забыла форму в шкафчике и даже не обернулась. Весь этот антураж — халаты, ведра, запах хлорки и бабульки с прозвищами — остался где-то в параллельной реальности.       Теперь я занималась с преподавателем по вокалу каждый день. Не привыкла хвалить себя, но... получалось. Правда, получалось. Иногда мне даже казалось, что во мне действительно что-то есть — не только обида на жизнь и жгучее желание выжить, но и голос.       Потом был стилист. Потом — парикмахер. Он долго возился с моими обесцвеченными перьями, в итоге закрасил всё в мой ровный, густой чёрный. Я смотрела на себя в зеркало и не узнавала. Не потому что стала кем-то другим — скорее, потому что впервые увидела, кем ещё могу быть.       Фотосессия. Я стояла под софитами, в какой-то кожаной куртке, с яркими глазами и нарочито смелым взглядом. Делала всё, что говорили. Поворачивай голову, смотри в точку, расслабь рот. Мне казалось, что это всё не про меня. Что это какая-то реклама, в которую я случайно влезла вместо модели. Но чем дальше, тем больше мне это начинало... ну, нравиться. По-настоящему.       На одной из репетиций в студию зашёл Клинк. Я как раз закончила вокальный прогон и отдувалась, стоя у микрофона. Он хлопнул в ладони:       — Алекс, ты большая молодец. Голос расцветает. Педагоги довольны, я доволен. А теперь у меня для тебя отличные новости.       Я только приподняла бровь. Он продолжил:       — Через неделю состоится небольшой, но важный вечер — ужин для инвесторов и партнёров. Там будут нужные люди. Влиятельные. Я хочу, чтобы ты пришла. Это будет твой первый выход в свет. Ты не поёшь — просто знакомишься, общаешься. Вдохнёшь воздух индустрии.       Я кивнула, будто всё это было частью обычного плана. А внутри — всё снова качнулось. Как будто земля под ногами не закончилась, но стала дрожать, подсказывая, что я уже где-то на краю.        Вечером я вернулась в свою квартиру, её я сменить пока не успела. Все вещи не соответствовали новой мне, но это и опускало меня на землю. Я не хочу предавать себя, я не хочу быть глупой певичкой, я хочу быть собой. Посмотрев в зеркало, я увидела симпатичную девушку с темноватыми волнистыми волосами, легким макияжем, который подчеркивал её выразительные зеленые глаза и делал немного пухлее её тоненькие губки. На ней надеты стильные городские туфли с широким каблуком, которые она никогда не носила ранее. Расклешенные брюки и заправленная в них блузка без рукавов. Она однозначно выглядела великолепно, она приковывала к себе взгляды. Мне было сложно осознать, что теперь я эта девушка, а не модель с обложки. Оказывается, подчеркнув достоинства и спрятав недостатки я очень даже ничего.             Мои размышления прервал телефонный звонок. Конечно, это был Ник. От фанатов мой телефон пока что не разрывался:       — Привет суперзвездам, — судя по голосу он был в прекрасном настроении, — как прошло?       — Меня уже записали на смотрины! — Мой страх, как всегда, опережал восторг, нет бы поделиться чем-нибудь хорошим.       — В смысле смотрины? Тебя там уже замуж за какого-то толстосума пристроили? — в его голосе не было ноток беспокойства, он находил это забавным.       — Ага, — иронично начала я. — Какая-то светская тусовка. В общем, там будет куча богатых дядек и тётек, которым я должна понравится.       Мы проговорили ещё минут тридцать, я рассказала ему о своих восторгах и опасениях, но Ник лишь успокаивал меня тем, что я много себе накручиваю и нужно получать удовольствие от того, чем занимаешься. Ну, а надоест — уйдешь.       Наш разговор прервал звонок в дверь. Кто это может быть на ночь глядя?