November Rain

      День рождения начался с того, что меня поздравила аптека, пожелав здоровья и предложив скидку на витамины. Следом банк бодро сообщил: «Желаем благополучия! Мы рады, что вы с нами!», ну конечно, я же в заложниках у вашей кредитки. Ещё бы вы не радовались. Обожаю этих маркетинговых поздравлял.       Потом посыпались уведомления от старых знакомых, с кем-то я училась, с кем-то тусила, от пары бывших коллег, одну из которых я вообще не помню. Кто-то прислал стикер с тортом, кто-то гифку с енотом, а одна вообще скинула нашу фотку десятилетней давности, где у меня пирсинг в носу и подозрительная жидкость в пластиковой кружке. Ужас.       Я листала всё это механически. Без радости, но и без раздражения, как будто это не про меня, а про какого-то другого человека, которому почему-то слишком много чести в моём телефоне.       В инстаграме было чуть приятнее. Несколько сторис от слушателей, где под мою песню пекут торт или танцуют. Кто-то написал: «Спасибо, за твою музыку, ты лучшая». Это действительно грело.              Но внутри всё равно было как-то глухо, будто я сейчас не в этом дне, а просто смотрела на него со стороны.       Я встала, чтобы согреть чайник и утащить кружку обратно в кровать. Решила, что могу позволить себе чай в постель и листать рилсы ещё целый час. Уже собираясь обратно под одеяло, пришло новое уведомление.       На этот раз письмо без темы. Только вложенный PDF с названием:       «Инструкция. Лот №237»       Ни имени, ни подписи. Но я и так знала, от кого.       Я нажала на ссылку. Сайт грузился медленно, будто сам не был уверен, стоит ли меня пускать. Наконец на экране появилось описание:       Один из самых редких экземпляров культового сингла группы The Police, появившийся на волне интереса к раннему ограниченному тиражу Collector’s Series 1983 года. Данная пластинка вышла первой из-под пресса и имеет порядковый номер 1. Премиум-обложка: шелкография + золочёная нумерация. Подпись Стинга — подлинная, сделанная на студийной сессии, сертифицирована Sotheby’s. Состояние Mint, пломба не вскрыта. Идеальный лот для коллекционеров. Предыдущий владелец не раскрывается, но известно, что пластинка долгие годы находилась в частной коллекции, а ранее — сменила руки во время анонимной частной продажи. Происхождение подтверждено, архивная справка прилагается.       Я уставилась в экран. Несколько секунд не моргала, пока не поняла, что затаила дыхание. Песня автоматически заиграла в голове, разблокировав воспоминания:       Тепло. Балкон. Папа курит, мама поёт себе под нос. Я сижу на ковре, мне лет шесть или семь, я ничего не понимаю, только чувствую, что голос из динамиков, как холодный ветер в жару. Он не кричал, не пел громко, говорил тихо-тихо, спокойно, будто знал всё заранее. Мне тогда казалось, что он всё видит, даже когда песня заканчивается.       Я моргнула. Картинка рассыпалась.       В квартире было слишком тихо. Я поднялась, глотнула воздуха, и сказала вслух:       — Алекса, включи The Police — “Every Breath You Take”.       Колонка пикнула и подчинилась. Первый аккорд прошёлся по телу. Легко, почти приятно, как сквозняк в жару. Мой рот сам начал шептать слова за Стингом, а пальцы в воздухе играли на невидимом синтезаторе. Я не пела вслух, просто слушала. Сначала было спокойно, почти расслабленно. Но чем дальше, тем теснее становилось в груди. В этой песне было что-то не так. Чем дольше вслушиваешься в слова, тем меньше музыка кажется мягкой. Будто под светлой тканью вдруг нащупываешь острые углы.       Зазвонивший телефон вытащил меня из размышлений. Родители.       — Привет, мам, — сказала я, всё ещё с дрожью в голосе после трека.       — С днём рождения! — одновременно закричали они оба, и только в этот момент я, кажется, по-настоящему почувствовала, что у меня сегодня праздник.       — Спасибо, — губы сами растянулись в улыбке. — Рада вас слышать.       Мама замолчала, вслушалась, и вдруг оживилась:       — Подожди, ты что, слушаешь Стинга?       — Угу… — фоном уже играли следующие его треки. — Вспомнилась песня и так захотелось сразу включить.       — Я его до сих пор обожаю, — с лёгкой, почти подростковой улыбкой в голосе сказала она. — Гений! Сам себя слепил, придумал имя, научился играть, петь, писать...       Она мечтательно закатила глаза.       — А помнишь, как твой отец ревновал меня к его голосу?       — Не ревновал, — буркнул папа где-то на заднем фоне. — Просто у него были преимущества: гитара и британский акцент.       Мы все засмеялись. Я чуть тише, но искренне. И в этот момент стало спокойнее. Как будто мы снова все вместе.       — Кстати, — сказал папа, — открой дверь.       — Зачем?       — Курьер приходил. Там посылка.       — Что вы там ещё напридумывали?..       — Просто открой, — сказала мама. — Это не очень большой подарок, но… тебе должно понравиться.       Я пошла к двери, всё ещё держа в руке телефон, чтобы они видели. На коврике лежала небольшая коробка в крафтовой обёртке, перетянутая простым белым шнурком. Я подняла её, закрыла дверь ногой и опустилась на пол прямо в коридоре, раскрыв коробку при них.       Внутри лежал небольшой чёрный фотоаппарат моментальной печати — новый, но с ретро-нотками. На нём уже был прицеплен тканевый ремешок с аккуратной вышивкой: “We’re still here.”       На дне коробки пачка свежей плёнки и старая фотография, пожелтевшая по краям. Маленькая я с выбившимися прядями, в кофте с динозаврами, между мамой и папой. Мы все улыбаемся. Снимок явно сделан на наш старенький полароид.       Я погладила корпус: матовый, гладкий, приятно тяжёлый. Чёрный с молочным кантом. Сейчас эта вещь казалась мне самой дорогой в мире.       — Ну вы чего... — я сглотнула. — Так потратились...       — Да брось, — возмутилась мама. — Мы знаем, как у тебя всё мелькает. События сменяются и сразу стираются...       — Своими словами: пусть память о самых важных моментах будет доступна в любое время, — добавил папа. — Ну и чтобы ты могла печатать компромат в реальном времени.       — Спасибо, — я прошептала.       Я вытащила картриджи из упаковки, вставила в отсек, и щёлкнула крышкой. Фотоаппарат пискнул, как будто проснулся.       — Давайте так, — сказала я, — первый кадр будет сейчас.       Я подняла фотоаппарат, прицеливаясь в экран телефона, чуть ниже уровня лица. Там я, чуть растрёпанная, но улыбающаяся. И они вдвоём, сидящие рядом на диване, папа обнял маму, мама машет рукой.       Я нажала кнопку.       Шорох механики, и первый снимок выполз из щели. Он ещё не проявился, но мне уже было тепло. Я будто поймала этот момент и зажала его между пальцев, чтобы не улетел.       Мы ещё немного поболтали. Мама что-то рассказывала про библиотеку, как школьники снова воруют закладки и прячут книжки с матами под учебники, папа поддакивал, в очередной раз советуя ей не ввязываться. Они оба звучали привычно, как дом, в который всегда можно вернуться, даже если кажется, что ты заблудился.       К этому времени разговор почти иссяк. Поздравления были сказаны, тёплые слова тоже. Я пообещала, что всё будет в порядке. Они кивнули, и связь оборвалась.       Снимок стал вырисовываться: зернистые очертания, чуть не в фокусе, но живые. Я с фотоаппаратом в руках, на экране их улыбающиеся лица. Что-то защемило внутри. Я провела пальцем по краю фотографии, почувствовав матовую шероховатость.       А потом резко вспомнила. Будто щёлкнуло в голове: я же так и не посмотрела подарок от Роуза.       На комоде всё ещё лежал тканевый мешочек, тот самый, который он протянул мне накануне.       Теперь я была одна. Кажется, момент наконец наступил.       Я села на край кровати, словно на краю чего-то большего, чем просто день рождения, и развернула ткань. Внутри оказалась самая обыкновенная белая флешка. Рядом лежала сложенная вдвое записка. Я развернула её и прочитала:       Я немного дописал. Но суть твоя.       Слова будто слегка подрагивали на бумаге, как от неуверенного вдоха. Я на секунду замерла, сделала глубокий вдох, и только потом пошла к ноутбуку.       Внутри был один-единственный файл — «Song.mp3»       Я нажала «воспроизвести».       Заиграли первые аккорды. Электрогитара звучала не агрессивно, а глубоко, уверенно, будто чья-то мысль, не высказанная вслух, но попавшая точно в мозг. Я не слышала этой мелодии раньше, и, может, именно поэтому она зацепила сильнее. В ней не было ни лести, ни попытки понравиться, только что-то упрямое, расползающееся по комнате.       С каждой секундой звук становился насыщеннее. Пальцы на струнах будто осмелели. Гитара наполнялась мощью, не той, что сбивает с ног, а той, что держит изнутри, вытягивает тебя из себя самой, подхватывает.       А затем я услышала свой голос.       Не студийный. Не стерильный. Настоящий. Тот самый, каким он звучал тогда... Когда я сначала пела Radiohead, затем уже свои строчки, пытаясь из боли вытянуть хоть какую-то форму. Прокричать то, что казалось невозможно передать...       Он не исправил вокал. Не сгладил хриплые края. Только будто слегка замедлил и убрал лишний шум, словно стер пыль с поверхности, не сметая суть.       Структура тоже была другой. Роуз переставил фрагменты: куплет, потом припев. Теперь всё шло логично. Он собрал песню в том порядке, в котором она должна была родиться, как если бы я не была тогда в агонии, если бы не сорвалась, если бы могла писать спокойно.       Я слушала, затаив дыхание. Голос звучал почти чужим, не от того, что изменён, а от того, как отличается от альбома. Настоящая я, услышанная кем-то извне, это было почти невыносимо.       Когда прозвучал первый припев, я была уверена, что запись закончится. У меня ведь не было второго куплета. Я его даже не начинала писать. Я просто сорвалась и заткнулась.       Но музыка продолжалась.       И в следующую секунду я услышала его голос.       Я резко выдохнула, почувствовав что-то похожее на удар в грудь. Словно внутри всё было сжато в плотный комок и только сейчас что-то расправилось, глубоко, в районе диафрагмы. Я прикрыла рот ладонью, спина сама выгнулась вперёд, казалось, нужно было куда-то деться от этого звука, спрятаться не от страха, а от ощущения, что меня оголили до костей, но не осудили.       — О господи... — вырвалось почти шёпотом, надломленным и хриплым.       Он пел. Спокойно, в том же ритме и настроении. Не громко, но с той самой тяжестью смысла, которую не спутать ни с чем. Слова были не мои и всё же как будто взяты из моих ладоней. Он будто вступил на ту же тропу, не спрашивая дороги, просто оказался рядом вовремя. И чем дольше я слушала, тем сильнее ощущала, как внутри становится тише. Не потому что эмоции ушли — наоборот. Потому что они, наконец, нашли, где успокоиться. Он не просто услышал, что я пела, а понял о чём.       Я сидела практически неподвижно, только ногти впивались в кожу на коленях, слушая, как его голос сливается с моим во втором припеве. Не в унисоне. Не в выверенном дуэте. А так, как звучат двое, если каждый поёт свою правду. Вместе, но по-своему.       Я закрыла глаза и слёзы пришли неожиданно. Просто пошли, как вода через край. Я не плакала от грусти. Я плакала от того, что мне впервые подарили возможность почувствовать себя музыкантом.       И ещё от того, как опасно легко он умеет напоминать, почему я когда-то им восхищалась.       Как будто всё, что было после, его злость, холод, поддёвки, вдруг на миг отступает, и остаётся только это: талант, тишина между нотами и голос, от которого внутри становится тише.       Я ведь уже научилась его ненавидеть. Убедила себя, что он ничем не лучше других. Но когда он открывается вот так, почти невозможно не впустить его снова.

***

      В студии было буднично, как в любой другой день.       Всё шло по графику: репетиции, обсуждения, настройка аппаратуры.       Здание лейбла не оставляло шансов выпасть из процесса, там было всё. Несколько студий, где параллельно могли записываться разные артисты, комнаты звукарей, репетиционные залы и классы с зеркалами и микрофонами, помещения для локальных съёмок, коворкинги с синтами и гитарами, переговорки. Где-то этажом выше кабинет Клинка, бухгалтерия, юристы, монтажные, маркетинговый отдел, пара комнат для дизайнеров, рекламщиков и команды, которая делает постпродакшн. Есть даже небольшой зал с экраном для просмотров, внутренних презентаций и мероприятий. Некоторые здесь практически живут, поэтому общая кухня, лаунж, курилка — это не прихоть, а необходимость.       Здесь всё было про музыку и для музыки, от первого аккорда до последнего клика мыши. Как будто само здание дышало этим непрерывно, шумно, в разные голоса.       И в этом муравейнике, где каждый был занят своим, мне казалось почти невозможным, что кто-то может вспомнить про твой день рождения.       Только Кэсси. Человек-планер.       Она подошла ко мне молча, как всегда, будто случайно оказалась рядом. В руках аккуратная прямоугольная коробка, чёрная, с тонкой серебряной лентой, без бантиков и без намёка на тепло.       — Алекс, с днём рождения, — сказала она.       Голос был ровным, будто Кэсси читала прогноз погоды. Но на этот раз я уловила в нём нехарактерную паузу, крошечную трещинку в её почти роботизированной манере общения.       — От Клинка. Он просил передать это утром. Но ты уже уехала.       Я взяла коробку, кивнула.       — Спасибо.       Она чуть замедлилась, как будто уже хотела уйти, но на мгновение передумала.       — Желаю счастья и всего самого хорошего.       Теперь ушла.       Вот так, без фанфар и абсолютно в её стиле. Но всё равно, будто кто-то легонько, по-дружески коснулся плеча.       Я занесла коробку в репетиционную, прикрыла за собой дверь, положила её на диван.       Открыла, там была книга.       Тяжёлая, чёрно-белая, с плотной фактурной обложкой. «Women in Rock. Faces. Fire. Fearless.»       Похоже, подарочное издание. Не то чтобы я гонялась за такими, но эта сразу внушала уважение, пахла типографской краской и свежей бумагой. Внутри чёткие страницы, портреты, сцены, фото. Много правды, много боли. Почти нигде нет улыбок.       На форзаце подпись от руки:       «Ты можешь стать одной из них.       Только одна просьба: не пытайся дышать слишком глубоко.       На высоте воздух разрежен — слишком легко потерять равновесие.»       Что он, чёрт возьми, имел в виду?       Пожелание? Предупреждение? Угроза?       Честно? Пахло скользкой дипломатией. Как будто он сам не знает, на чьей он стороне, но точно не хочет оказаться с проигравшими.. Ни один из стульев он бросать не готов. А я одна из тех, кто пока что держится на ножке. Я закрыла книгу и убрала в свою сумку.       В дверь постучали, видимо, пришел звуковик. По графику дозапись голоса и пары фраз, которые я на прошлой неделе провалила по интонации. Он поздоровался, кивнул в сторону микрофона и разложил ноут с плагинами. Без сюсюканья и лишних слов. Идеальный коллега.       Я встала за стойку.       — Что пишем?       — Третий куплет на «Мир под кожей» и бэк-вокал на «Дурной сон», — ответил он. — А потом мастер-сверка. Уже почти всё.       Он сказал это между делом, но у меня внутри кольнуло.       Уже почти всё.       Чёрт возьми.       Этот альбом стал моим полем боя. Я выбивала каждую строчку. Спорила, доказывала, переписывала, уговаривала, впихивала что-то своё между чужих решений и продюсерских правок. Иногда получалось. Иногда нет. Но я держалась за него, как за единственное, что хоть немного могло отразить в мир настоящую меня. И вот теперь он почти готов. А значит, скоро мне придётся выйти на сцену не с черновиком, а с финальной версией себя.       Мы писали часа два. Микрофон, паузы, чай, наушники, «давай ещё раз». Я ошибалась на словах, которые сама же придумала, путалась в дыхании, нервничала, когда слишком тянула ноту. Всё по классике. Он терпеливо ждал, кивал, местами отмечал галочками в своей системе. Как будто мы вместе занимались хирургией. Только телом был звук.       Мы закончили около семи. Он снял наушники, потянулся, зевнул.       — Тебе потом Клинк хотел показать финальный треклист. Сказал, ты должна утвердить порядок выхода.       — Ого, мне позволили принять такое серьёзное решение.       Он лишь слегка улыбнулся, попрощался и ушёл, оставив после себя тишину.       На телефоне прозвенел будильник. 19:30. Через полчаса аукцион.       Я дошла до коворкинг-комнаты, прикрыла за собой дверь и поставила ноут на стол.       Экран мигнул, система загрузилась. Я ввела логин и пароль, которые мне прислали утром. Длинные, автоматически сгенерированные, как будто я входила не на сайт аукциона, а в панель управления ядерным оружием.       Баланс: $50,000.00       Вау.       Даже не ожидала увидеть эту цифру. Честно. Я думала, цена вопроса максимум десятка. Но нет. Полная сумма уже была на счету. И я должна была с ней не облажаться.       На экране уже появилось уведомление: Аукцион стартует через 3 минуты.       Я закрыла глаза, вдохнула. Вдох — выдох. Я не игрок. Не бизнесмен. И уж точно не человек, который умеет торговаться. Но отступать было поздно.       Торги начались резко, будто кто-то нажал рычаг.       Начальная ставка 10 000. Первый плюс сразу на 1500. Через секунду стоимость уже 13 000. Ещё через пару мгновений — 14 000.       Я сидела с раскрытым ртом и нервно дёргала мышкой, следя, как кто-то уверенно идёт к цели. А я будто пыталась поймать молнию рукой.       На отметке 17000 я растерялась. Палец завис над кнопкой «Сделать ставку». Я не знала, когда — сейчас? Позже? А вдруг рано? Я навела курсор на отправить.       — Не сейчас, — сказал голос рядом.       Я вздрогнула.       Роуз. Он, конечно, знал, что мне нужно в этом участвовать. Но как он угадал время? Впрочем, пофиг, не до этого...       — Пропусти ещё пару. Дай им почувствовать, что побеждают.       Я молча кивнула.       20 000. 21 500. 23 800.       — Теперь. Двадцать семь. Уверенно.       Я сделала ставку: 27 000.       На долю секунды — тишина.       Потом — 28 000. 29000. 31000.       — Ждём, — сказал он. — Следующий твой — тритдцать пять.       — Так сразу?       — Да. Они пытаются мелко подкусывать. Надо ударить.       35 000.       Пауза. Долгая.       Чей-то неуверенный плюс и 36 000.       Я уже чувствовала, как напрягается грудная клетка.       Потела спина. Я сжала зубы так сильно, что щёлкнула челюсть.       — Дальше? — спросила я.       — Сорок.       — Может чуть меньше?       — Надо выходить. Не ровно, но резко.       Сайт моргнул. Веду.       41 000. 42 000.       Вот тут — внутри как будто что-то переклинило.       Я посмотрела на экран. Так близко к пятидесяти.       Резко пришла настоящая, холодная мысль: а если не хватит? Что будет, если они доведут цену до последнего цента? Что, если кто-то вкинет 50 500 и всё? Я не могу перебить. Я не могу проиграть. Мне нельзя.       — Эй, — сказал Роуз тихо, не глядя. — Сосредоточься.       Я посмотрела на него. Невероятно спокоен.       — Ставь сорок пять. Не мельтеши. У них уже шаг на минималках двигается.       — А если они снова поднимут?       — Значит, будешь ставить до упора. Но не раньше. Ты не паникёр. Дыши.       Я кивнула.       45 000.       Медленно.       Сердце будто не билось, а стучало током по коже.       Молчание. Время замедлилось.       46 000.       — Осталось не так много.       — Сделай сорок восемь. Если перебьют, будем пополнять.       Я нажала: 48 000.       Экран завис. Время, время... Тянется.       Потом всплывающее окно.       Поздравляем. Лот выигран.       Фуф. Я даже не заметила, что всё это время сидела на краю стула. Плечи резко расслабились, а в ногах почувствовалось игнорируемое напряжение.       Роуз вальяжно встал и потянулся, медленно, как человек, только что закрывший сделку, но не торопящийся праздновать. Он посмотрел на экран, где мигала надпись о победе, потом на меня — и кивнул, сдержанно, но с явным удовлетворением.       — Не так уж и сложно.       — Спасибо.       — Торговаться чужими деньгами одно удовольствие.       Я развернула ноутбук к себе, решила не медлить и сразу разобраться с доставкой. Начала заполнять данные: пункт вывоза, имя, телефон, контакт для уведомлений. Пальцы всё ещё дрожали. Не от страха, а от напряжения, которое медленно отпускало.       Когда на экране появилось всплывающее окно с просьбой ввести код подтверждения, я машинально вздохнула, телефон, как назло, валялся на диване.       — Можешь продиктовать код на моём телефоне? Там должно быть сообщение.       Он молча подошёл, взял телефон, провёл пальцем по экрану.       На секунду задержался.       — Тут не только код, — сказал он, медленнее обычного. — Сообщение от твоего красавчика.       Я замерла.       — Поздравляет ещё раз. Извиняется, что не может быть рядом. И, цитирую… — он на секунду взглянул в текст — «крепко обнимает».       Я ничего не ответила. Только кивнула.       В груди всё сжалось, как от переохлаждения, не больно, а будто тело на мгновение перестало чувствовать.       — А, вот и код, — добавил он, буднично. — Один, семь, ноль, четыре.       Я ввела. Подтверждение прошло.       И только потом, после того, как всё загрузилось, оформилась доставка, и я отпустила мышку, только тогда меня накрыло.       Как же не вовремя.       Будто кто-то выстрелил в спину в ту секунду, когда я впервые за день распрямилась.       Ник извиняется, что не рядом. А я только что продолжала втягиваться в его проблемы за его же спиной. Чёрт, зачем писать, ты же ещё вчера предупредил, что будешь на дежурстве. Дружище, блин.       Я медленно повернула голову.       Роуз всё ещё стоял рядом, но теперь смотрел на меня по-другому. Его прежнее самодовольство — это лёгкое, почти ленивое удовлетворение испарилось. Вместо него снова встала стена. Ровная, холодная, глухая.       Он положил телефон рядом со мной.       Без особого движения. Просто. Как ставят чашку на край стола.       — Передавай привет Николасу.       И ушёл.       А я осталась сидеть в кресле неподвижно. С выкупленной пластинкой, потерявшимся чувством удовлетворения и нарастающей тревогой. Казалось, что даже сердце билось как-то… внутрь.       Я посмотрела на телефон. Он лежал рядом, как чужой. Аккуратно, холодно, безучастно. Сообщение всё ещё было открыто. Эти фразы «жаль, что не рядом», «обнимаю» уже не казались тёплыми. Они выглядели, как шаблон из открытки. Или как постскриптум к жизни, в которой всё давно пошло не так.       Я подумала, что оказалась куда более одинокой, чем себе представляла.       Не потому что все ушли. А потому что никого и не было.       Когда ты по уши в работе, в записи, в графиках, тебе кажется, да всё нормально, я же не одна. Есть звонки, сообщения, планёрки, просьбы. Но всё это фон. Декорации.       Когда ты покупаешь пластинку за сорок восемь тысяч долларов, дрожащими руками нажимаешь «ставить», а потом первым сообщением получаешь поздравление от человека, который уже второй месяц живёт по касательной, ты вдруг понимаешь, как это: быть одной.       Не в смысле «никто не любит». А в смысле: никто не рядом. По-настоящему. Сейчас. Здесь. Я сидела в этом кресле, согнувшись, как будто мне физически нужно было меньше места. Потому что, может, я и правда занимаю его больше, чем заслужила. В какой момент всё стало так?       Когда я перестала быть человеком, которого хочется обнять не через смс, а по-настоящему? Внутри меня появляется очень знакомая пустота. Та, которую я однажды уже прощупала в детстве, когда теряешь что-то важное, а взрослые говорят: «Не переживай, потом ещё будет.»       Только ты знаешь, что не будет. Не такое. Не с теми.       Дверь снова приоткрылась. Я непроизвольно вздрогнула.       В комнату вошёл Роуз. В одной руке у него был бумажный пакет, в другой две бутылки вина.       Сзади Иззи с ещё парой бутылок. За ним Слэш, конечно, с гитарой, будто они срослись ещё в детстве. Он махнул мне свободной рукой:       — Остальные подтянутся чуть позже. Мы решили не оттягивать начало праздника.       Я не сразу смогла что-то сказать, горло всё ещё сдавливало. Я только слабо кивнула.       Роуз подошёл ближе. Поставил пакет на стол и вынул два пластиковых стакана. Протянул один мне. Взяла. Затем сразу начал открывать бутылку.       Мои пальцы всё ещё были чуть влажные от напряжения. А на лице, наверное, был вид, словно я увидела настоящего Санта Клауса.       — Нельзя оставлять человека одного в такой день, — невзначай произнёс он.       И всё. Больше ничего. А мне не нужно было больше.       Просто сидела рядом с ними, с вином в руках, и чувствовала, как внутри что-то снова собирается в человека. А потом, ловила себя на взгляде в его сторону. Словно впервые. Словно ничего ещё не было.       Он сидел рядом, спокойно, почти безэмоционально, как обычно. Ни намёка на драму, ни слова о том, что он видел в том сообщении, что прочитал, что почувствовал. Ни упрёка, ни раздражения. Хотя я знала, он точно сделал свои выводы.       Он мог бы уйти, сделать вид, что это всё не его дело. Помог и всё, до свидания.       Но он вернулся.       С вином, с друзьями, с этой небрежной фразой, которую, я уверена, он всё же обдумал:       «Нельзя оставлять человека одного в такой день.»       Он — человек, который чаще уходит, чем остаётся. Чаще молчит, чем говорит. Но сегодня он выбрал остаться. Несмотря на собственные чувства. Несмотря на чужие слова. Несмотря на всё. И я вдруг почувствовала такую яркую, такую простую, такую чистую благодарность, что у меня защипало в горле.       Он не дал мне быть одной. Даже если ему было больно. Даже если он не хотел. Даже если злился.       И от этого внутри стало чуть теплее, чем я могла бы себе позволить.

***

      Мы не включали свет. Только настольная лампа в углу, круг тёплого света, в котором всё выглядело мягче, чем было. Стол завалили чем-то, что они накупили: пластиковые стаканы, какая-то странная пицца, хрустящие закуски, фрукты и ещё какие-то вкусные штуки.       Слэш устроился на полу, вытянув ноги, будто у нас самый ламповый квартирник. Рядом с ним Роуз наливал вино в стаканы. Кстати, оно оказалось приличным. Никакого официоза, просто глоток, ещё один, и становится легче.       Из разговоров в основном шутки. Какие-то байки, в которых что-то уже явно приукрашено, а о чём-то — наоборот, решено умолчать. Я слушала, смеялась, что-то вставляла, но больше смотрела. Запоминала.       Как они перебрасываются репликами.       Как Роуз вдруг говорит что-то особенно сухое, но смешное и потом отхлёбывает из стакана, не глядя на реакцию.       Как Слэш, на просьбу что-то сыграть, вытаскивает из чехла старую гитару, тут же настраивает и перебирает струны, будто гладит их пальцами.       Когда он заиграл что-то похожее на мелодию, я на секунду прикрыла глаза. Просто чтобы прожить этот момент. Не анализировать, не держать себя, не искать смысла. А быть. Здесь. Среди них.       Где-то ближе к одиннадцати пришли остальные. Стивен, Дафф, и… Кэсси.       Они принесли с собой коробку с кексами и свечками. Свечки были детские, розовые и с блёстками. Я сразу представила как они их покупали. Затем один из кексов подожгли, все дружно запели «Happy birthday to you».       Я почему-то не могла перестать улыбаться. Даже когда затушила свечу.       — Загадала желание? — спросил кто-то.       — Нет, — ответила я. — Я просто… его проживаю.       Роуз смотрел на меня молча. Не с умилением, нет. Скорее, с каким-то внутренним знанием, что это было нужно. И что он рад, что остался.       — Кэсси подумывала сбежать, — усмехнулся Стивен, — но мы её перехватили на парковке и взяли в заложники.       — Это не заложничество, — с привычной холодной интонацией уточнила Кэсси. — Это принуждение к социальной активности.       Она слегка призадумалась и добавила:       — В разумных пределах.       В комнате повисла секундная тишина на осознание. Та, что бывает только среди своих. Потом кто-то коротко фыркнул, кто-то тихо засмеялся, и этот смех, не громкий, но искренний, будто мягкой волной прокатился по пространству. Даже Кэсси едва заметно скривила губы, словно разрешила себе побыть капельку живой.       А я… я уже почти не чувствовала ту пустоту. Она всё ещё была где-то в углу, но теперь, как тень. Просто потому что есть свет.

***

      Роузу кто-то позвонил. Он просто встал, бросил короткое «ща» и вышел.       Я сразу поняла, что это мой шанс выцепить его одного.       Не пошла сразу. Сначала дослушала чью-то историю, сделала ещё один глоток, даже попыталась пошутить.       Но ладони уже вспотели, да и сердце било не туда, не в такт.       Через пару минут я встала. Вроде бы просто размяться. Но на самом деле, потому что точно знала, что хочу его найти.       В коридоре пусто. Тихо. Дверь в курилку приоткрыта, оттуда пахло табаком и вечерней прохладой. Я заглянула внутрь.       Он стоял у окна. Взгляд в темноту. Дым поднимался лениво, будто ему тоже было всё равно. Эксл не обернулся, но я знала, что услышал.       Я вошла и тихо прикрыла за собой дверь.       — Слушай… — сказала я, и голос прозвучал тише, чем я ожидала. — Я хотела поблагодарить. За твой подарок. Это было… невероятно.       Он отреагировал только через пару секунд, будто соображал, стоит ли отвечать вообще. Потом пожал плечами, не глядя на меня.       — С тобой в репетиционке стояло три микрофона. Один из них писал всё подряд. Такое бывает.       — Но ты же это не просто так свёл, — я попыталась улыбнуться. — Там всё аккуратно. И логично. И… ну, ты же вставил свой куплет.       Роуз усмехнулся.       — Да, это я. Сюрприз.       Он наконец посмотрел на меня. Глаза были спокойные, слишком спокойные. Значит — напряжённый. Я уже выявила этот его трюк.       — Звучало неплохо, — бросил он. — Было бы обидно забросить, а ты бы так и поступила.       — Почему? — спросила я. Даже не уверена, зачем. Просто проверить.       Он чуть поджал губы, качнул головой так, как будто вопрос был глупым.       — Потому что ты бы начала ковыряться. Думать. Сомневаться. Потом вообще забила бы. А мне просто понравился звук и пара строчек.       Я кивнула. Попереминалась с ноги на ногу и всё-таки выдохнула:       — Всё равно… ты меня тронул этим. Правда.       Он взглянул так, будто я полезла туда, куда лезть не стоит.       — Не начинай, Рейн. Я не писал это, чтобы тебя растрогать.       — А зачем тогда?       Я заметила, как у него едва сжались зубы и дёрнулись скулы.       — Потому что я не люблю, когда неплохие черновики теряются в ящике с остальным хламом. Вот и всё.       Он отвернулся и втянул дым, давая понять: разговор окончен.       Я всё равно осталась стоять, не делая ни шага в сторону, будто между нами повисла незавершённая пауза. Не потому что ждала продолжения, а потому что чувствовала: он закончил слишком резко, слишком нарочито. Как человек, которому не всё равно, но который делает вид, что плевать.       Может я фантазирую и вижу то, чего нет, но сейчас я хочу позволить себе верить своей интуиции.       В этой его холодной отстранённости было что-то слишком точное, слишком выверенное, чтобы быть равнодушием, он отгородился быстро, отрывисто, как будто боялся, что ещё секунда, ещё одно слово, и в голосе предательски дрогнет что-то, чего он не хочет выпускать наружу.       И в этот момент, будто бы само собой, внутри вспыхнула мысль, такая простая и одновременно окончательная:       Если бы ему было плевать, он бы даже не притронулся.       Он бы прошёл мимо, так, как умеет — молча, ровно, глядя в сторону, делая вид, что ничего не заметил и ничего не произошло. Он бы спокойно позволил этой песне остаться сырой, обрывочной, одной из тех вещей, которые оставляют умирать в заброшенной папке.       Но случилось наоборот, он услышал каждую фразу, выдернул её из потока, удержал в себе, не дал ей рассыпаться, как это обычно бывает с вещами, сказанными в отчаянии. Он собрал эту песню заново, дополнил тем, что понял сам, уловил ритм и боль, и почему-то сделал это не для себя, не ради похвалы, а словно действительно хотел, чтобы я тоже это услышала. Собрал воедино и вернул мне, чтобы я увидела себя его глазами.       И теперь, даже если он старательно отказывается признавать, даже если уходит в сарказм, в защиту, в молчание, то я уже знаю: это был не жест в пустоту.       Это был выбор. Сделанный тихо. Но всё равно в мою сторону.