November Rain

      Я проснулась с ощущением, будто ночь прошла не во сне, а в густой, медленной смоле. Лёжа на спине, слушала, как в груди, под кожей, дрожит тонкая струна переживаний. Достаточно было на секунду прикрыть глаза, чтобы вернулся не сон, а сцена, от которой в висках ещё стояла тёмная, почти сладкая боль.       Распахнувшаяся дверь, без паузы, без стука, и в проёме он, с этим не громким, но почему‑то всегда режущим голосом, в котором не было вопроса — один сплошной упрёк:       — Какого хера ты не закрываешься на замок?       Щелчок. Ещё один. Его пальцы действуют спокойно, уверенно, как будто это его замки и его квартира. Спустя несколько мгновений я уже держу пластинку — не как просто вещь, а как щит, и не понимаю, от чего дрожат руки: от того, что он её принёс, или от того, что я её забыла.       «Спасибо… можешь идти…», — сказала я не своим голосом, он получился тоньше и суше, чем надо. И не просьба и не приказ, а жалкая оболочка того, что я на самом деле хотела бы произнести. На самом деле где-то внутри хотелось, чтобы он остался, сел, убрал этот свой взгляд и просто был рядом — тёплой, тяжёлой вещью, за которую можно держаться. Но страх — это не звук, который можно выключить. Страх всегда говорит громче, чем ты.       Он не спорил и не улыбался — прошёл внутрь на два шага, поставил винил на край тумбы, ладонью придвинул его, чтобы не соскользнул, обвёл взглядом комнату: на стуле — джемпер, на столике — чашка из‑под вчерашнего чая, в углу — подставка под гитару. Взгляд его не задерживался ни на чём, будто это был способ не застыть, пока он собирается с мыслями:       — Тебе нужен холодный душ. Освежить голову.       — Я не пойду. Пока ты здесь… — Сказала почти шёпотом и сразу захотела вернуть слова назад.       — В чём проблема? — он даже не поднял брови.       — В том, что мне… неспокойно, — тупо и честно, я не нашлась как сказать по-другому.       — Ты же сама мне позвонила, — сказал он после короткой паузы, в которой я слышала, как где‑то на улице проехал автобус и визгливо затормозил у соседнего подъезда. — Резко передумала доверять?       Я опустила взгляд и увидела собственные босые ступни, захотела сказать «нет», но язык выбрал другое, более острое и в то же время более правдивое:       — Может, я вообще никому не должна доверять.       Он перестал двигаться. Замер так, будто слушает не меня, а отсчитывает секунды в голове. И посмотрел —так внимательно, долго, без жалости. От этого взгляда становилось тошно — как от правды. Я бы осела прямо здесь, на коврик, если бы он не шагнул ближе и не поймал меня, как ловят падающую чашку. Рывок — и мир перевернулся, и его плечо оказалось под моим животом, и запах его куртки — густой, сухой, как костёр, который уже догорел, но ещё тёплый, сразу заполнил всё, а я забилась руками, не от ненависти и не от боли, а чтобы хоть как‑то вернуть себе контроль.       — Ты чё, охренел?! — голоса хватило на резкость, а на воздух уже не оставалось. — Роуз, твою мать, поставь меня немедленно!       — Именно это сейчас и сделаю, — сказал он спокойно и ускорился, потому что я дёрнулась слишком резко.       В ванной мгновенно зажегся свет, он поставил меня на ноги, прямиком в душевую кабину, придержал ладонью за локоть, не крепко, но так, чтобы я не упала. Другой рукой потянулся к крану, хром блеснул, как лезвие. Щелчок. И вода — тяжёлая, ледяная обрушилась на меня нескончаемым потоком.       Я закричала — коротко, резко, сама от себя не ожидая. Первый вдох пропал в горле, как будто его вырезали, второй был похож на судорогу, третий уже происходил по команде тела, которому всё равно, что ты думаешь, оно пытается жить. Я согнулась, вцепилась пальцами в металлическую стойку душа, вода била по коже иглами, стекала по лицу, по шее, забиралась под лонгслив, превращала ткань в липкую кожу; по внутренней стороне рук побежали мурашки от холода, от возвращения в тело.       Он не отступал, удерживал меня за плечи, без давления, но так, чтобы я стояла, чтобы не шарахнулась назад и не ударилась головой о край, а его запястье было таким тёплым, и это тепло казалось в два раза ярче на фоне воды.       — Выдыхай, — сказал он и совсем тихо добавил, — пожалуйста.       Я дышала как могла. Рвано, с пропусками, с маленьким выдохом в конце каждого вдоха, чтобы не соскочить в панику. Пальцы перестали дрожать и стали просто холодными, кожа краснела, будто кто‑то провёл по ней невидимым жгутом. Волосы прилипли к щекам, и вода шла по ним струйками, находила на скулах знакомые русла, тёкшие к линии подбородка. Через полминуты, через минуту, через сколько я не знаю, но шум перестал быть врагом и сделался чем‑то, на что можно положиться: равномерный, настойчивый, как метроном.       Он наклонился ближе так, чтобы самому не попасть под воду и лёгкими пальцами поднял мне подбородок. Я открыла глаза, вода словно щипала их, и встретила его взгляд. В нём было не то чтобы спокойствие, а скорее усталость того, кто уже видел, как это заканчивается, и всё равно остаётся.       — Пойми, — сказал он ровно, внятно, чтобы не потерялся ни один звук. — Если ты не будешь верить мне, ты можешь остаться одна. Здесь вообще некому доверять. Я знаю много об этом дерьме. Больше, чем ты сейчас понимаешь. Когда‑нибудь расскажу. Но, увы, я единственный, кому ты точно можешь верить.       Это было не обещание и не присяга, но я почему-то перестала в нём сомневаться. Эксл отпустил мой подбородок, сделал полшага назад. Вода всё ещё била по плечам, но внутри, где секундами раньше теснились чужие руки, стало свободнее, как будто расширилось пространство.       Он вышел.       Я дотянулась до крана и добавила тепла. Ледяная боль понемногу начала отступать, и там, где только что ломило кожа постепенно согревалась. Я сдёрнула с себя мокрую кофту, такую тяжёлую, тянущую, будто в ней было зашито ещё полкило воды. Бросила её в угол душевой кабины, туда же и всю остальную одежду. Намылила волосы и смыла, долго, тщательно, будто можно смыть не только пыль и слёзы, но и взгляд, и эту фразу про доверие, от которой почему‑то становилось теплее и страшнее одновременно.       Когда закрыла воду, тишина первой секунды была какой-то умиротворяющей. Я накинула полотенце, нашла в шкафчике пижаму, мягкую и уютную, натянула на влажную кожу. Волосы собрала в небрежный пучок, из него тут же выскользнули две тёмные пряди и прилипли к шее, как два штриха тушью.       В коридор вышла босиком — паркет встретил пятки холодом. Он стоял у двери, собираясь уходить. Провёл глазами по мне: быстро, без задержки, как это делают люди, которые проверяют, всё ли на месте, а не рассматривают.       — Уже уходишь? — спросила я, и голос вышел мягким, чуть хриплым, как после долгой болезни и впервые за вечер я услышала в нём себя, не чужую и успокоившуюся.       Он чуть повернул голову, присмотрелся, почти незаметно кивнул:       — Мне важно было убедиться, что ты пришла в себя, теперь можно идти.       Он ухмыльнулся и добавил:       — Ещё пара таких вечеров — и я начну брать с тебя почасовую оплату.             Это прозвучало так, что я почувствовала опору и уверенность: если станет хуже — я вернусь. Я поймала себя на нелепом желании попросить его остаться, пока не высохнут волосы, пока не перестанет трясти под лопатками, но там же, в этой глупой просьбе, поднялась волна стыда: откуда во мне столько зависимости?       — Спасибо… и… прости, — выдохнула я, не подбирая слов, потому что любые другие звучали бы фальшиво.       О втором сразу же пожалела, будто призналась в чём‑то лишнем.       Он уже взялся за ручку, но задержался, обернулся. Не всем корпусом, на четверть, уголок рта чуть дрогнул — не улыбка, не насмешка, просто знак, что я услышана.       — Не делай глупостей, — тихо и немного устало сказал он. — Увидимся.       Он снова ушёл. Я стояла в коридоре, чувствуя, как с волос на ключицы медленно стекает вода холодная, редкая и как пижама липнет к позвоночнику. Ладонью провела по ребрам — кожа горячая, чуть шершавая от полотенца. В животе — пустота, похожая на легкость, но не такая радостная. Страшнее всего оказалось не его присутствие, нет, оно хотя бы заполняло комнату и держало стены, страшнее оказалась пустота после, в которой каждый шорох слышен вдвое, а каждый собственный шаг как вопрос, на который ты пока не можешь ответить.       Я взяла пластинку с тумбы обеими руками, осторожно, как если бы от моего прикосновения могло что‑то измениться, провела пальцами по конверту, ощутила под бумагой знакомую жёсткость, и внутри что‑то коротко, чётко кольнуло: память о той надписи, ровной, как насечка на лезвии. Вернула винил на место, прошла на кухню, налила воды из‑под крана и выпила одним длинным глотком. Рука, державшая стакан, была уже почти ровной, без предательской дрожи. На секунду приложила холодное стекло к щеке — просто чтобы убедиться: я здесь, тело здесь, в нём можно жить.       Я моргнула — и всё вокруг изменилось: ни вечер, ни мокрые волосы, ни тёмный коридор. Утро. Последний день осени. На тумбе возле кровати действительно лежала пластинка, как будто и не была свидетелем той сцены. В комнате стоял сероватый свет, а в воздухе уже висела сегодняшняя дата: день релиза.       Я какое-то время просто листала новости, но мне резко пришло озарение. Открыла контакты в телефоне, свайпнула список, нашла «Мама», поймала себя на желании услышать её и нажала вызов.       Гудки тянулись дольше обычного. Я уже почти решила, что она не возьмёт трубку, но в последний момент раздалось знакомое «да?».       — Привет, мам, — сказала я. — Как дела?       — Всё нормально, — ответила она. — Работаем, гуляем… твой отец опять в компьютере ночует. А ты как?       — Видимо, как он, — усмехнулась я. — Тоже вся в работе: репетиции, записи… и вот через неделю первый сольный концерт.       — Первый сольный? — она выдохнула, и голос зазвенел, как будто улыбка прорвалась прямо в слова. — Алекс, солнце, это же… Это же потрясающе!       — Даа… — я улыбнулась в трубку. — И я хочу, чтобы вы с папой были рядом. Прилетайте. Я куплю билеты сама и хочу, чтобы вы пожили у меня эти дни.       На том конце повисла короткая пауза.       — Алекс… отец, скорее всего, не сможет выбраться, у него новый проект, — сказала она осторожно. — Но я приеду.       Я выдохнула так, что сама услышала это в трубке. Наверное, даже к лучшему. Мне было важно, чтобы мама оказалась рядом, и я понимала, с ней одной у нас будет разговор, который нельзя больше откладывать.       — Тогда отлично, — сказала я уже ровнее. — Это наше время. Я хочу, чтобы именно ты была в зале.       Она тихо рассмеялась, и этот смех был как тёплый свет.       — А я займусь самым важным делом, — сказала она. — Встану в первом ряду и буду смотреть, как ты выходишь. Не на экране, не в телефоне, а по-настоящему.       У меня внутри всё сжалось и отпустило разом.       — Тогда тебе придётся терпеть всю громкость аппаратуры, — сказала я.       — Это пусть аппаратура терпит меня, — парировала она, и мы обе рассмеялись.       — Мам… спасибо. — Голос мой дрогнул, и я позволила ему дрогнуть. — Для меня это очень важно.       — Алекс, — сказала она мягко, — я всегда с тобой.       — Только, — добавила она после паузы, — не вздумай расписываться у меня на лбу после концерта.       — Лоб обещаю оставить в покое, — улыбнулась я. — А вот на руке могу что-нибудь оставить.       — На руке — можно, — подтвердила она.       Мы обе замолчали, и в этой тишине было столько тепла, что я не спешила её прерывать.       — Звони иногда, — сказала мама уже тише. — Мне не нужно длинных разговоров. Просто пару слов, что ты жива и держишься.       — Обязательно, — пообещала я.       — Вот и договорились, — сказала она. — Всё, солнце, не держу тебя.       — Я тебя люблю, мам.       — Я тебя тоже, — ответила она просто.       Мы попрощались. Я не положила телефон сразу, а смотрела на экран ещё минуту, будто он должен был подсказать, что делать дальше. Не подсказал. Но в груди стало ощутимо теплее, чем было до звонка.       Открыла сайт авиакомпании. Маршруты, пересадки, время в пути — глаза автоматически выбрали вариант, где она прилетает в пятницу утром, за день до концерта.       Вписала данные, поймала себя на том, что губы сжались в тонкую линию. Нажала «оплатить».       Теми самыми двумя тысячами — «личное вознаграждение», как сказал Блэйк. Абсурдная точность момента «позабавила» меня больше, чем должна была. «Передавай привет Эвелин», — всплыла надпись на конверте, и я мысленно кивнула: передам, не сомневайся, только не тем способом, на который ты рассчитывал.       Отправила маме маршрут в мессенджер: номер рейса, время.       Ещё какое-то время просто лежала, глядя в потолок. Чёрт… С Ником мы не разговаривали уже… дней десять? Ни переписок, ни звонков, ни привычных коротких фраз, которые раньше могли заменить целый вечер. Будто наш контакт оброс пылью, и каждый новый день без слов добавляет ещё один слой.       Я чувствовала это как тишину, слишком плотную, чтобы быть случайной. И понимала: во многом виноваты тайны. Его… Теперь и мои… Мы будто прячем друг от друга разные куски одной жизни, и в итоге нечего сказать. Только молчание.       Но при этом у меня было большое желание: я хочу, чтобы он пришёл на концерт. Не как поддержка, не как символ чего-то. Просто знать, что он рядом, что он есть в моей жизни.       Я перевернулась на бок, потянулась за телефоном и набрала его номер. Долгие гудки. Один, другой, третий. Комната наполнилась этим монотонным звуком, и чем дольше он тянулся, тем сильнее казалось, что он издевается: пустой, одинаковый, без конца. Ник не ответил.       Я сбросила звонок и уставилась в экран. Сердце колотилось так, будто он мог услышать его через сеть. Я набрала коротко:       «Куда пропал? Напиши».       Отправила и тут же положила телефон на тумбочку, как будто от этого зависел ответ.       Комната снова стала слишком тихой. Я поймала себя на том, что слушаю собственное дыхание, будто жду, что оно собьётся, когда экран загорится. Но он не загорелся.

***

      Чайник зашипел, и эта бытовая музыка вдруг оказалась единственной, которая сейчас была нужна. Я достала из шкафа кружку. Наливала аккуратно, чтобы не обжечь пальцы, но мысли были совершенно не об этом, а о списке дел: позвонить менеджеру, подтвердить время сбора, забрать на студии наушники, которые удобно сидят, приготовить для мамы ключ, убрать кресло у окна, чтобы поставить туда её чемодан — она всегда ставит его туда, даже если я заранее приготовлю другое место. Я усмехнулась: любая традиция — это, по сути, маршрут безопасности.       Сделала глоток чая и позволила себе короткую роскошь — постоять у окна, ничего не делая. Небо было чистым, без обещаний дождя. Лос-Анджелес снова делал вид, что наступающая зима — это просто слухи.       Пальцы перестали нервно постукивать по кружке, не потому что всё стало хорошо, а потому что порядок начал перевешивать шум. Я проверила список ещё раз глазами и поймала себя на довольно простой мысли: этот день всё равно случится, и единственный способ его прожить следовать пунктам. Студия, вечер, люди, музыка, чужие глаза, мои песни. Потом — телефон, в котором по-прежнему пусто от Ника. И, если так же и останется, наверное, нужно бы к нему заехать.       Автоматически зашла в инсту, просто поскроллить ленту, но сразу на глаза попался пост от лейбла: «сегодня ночью релиз», таймер в сторис тикает как бомба. У студии — ролик из тёмной комнаты, где я пою в полсилы, снизу подпись «полночь».       Отметки, отметки, отметки. Уведомления стоят столбиком: «упомянул (-а) вас в сторис», «отметил (-а) вас на фото», «новые подписчики 99+». Экран как чужой праздник, на который я вроде приглашена, но за стол ещё не села.       Листаю вниз — комментарии под лейбловым постом разогреваются без меня: «ждём», «почему так долго», «ставлю будильник на 00:00», «а есть треклист?». Между «обожаю» и «не подведи» мелькает одно сухое «посмотрим» — странно, что именно оно цепляет сильнее остальных. От этого внутри что-то съёживается и одновременно выпрямляется: ну да, посмотрим.       Скроллю ниже: «ну и где оригинальность?», «слишком пытается выделиться», «как у всех». Дальше, человек с нулём подписчиков и одним постом объясняет, как «правильно писать песни». Я улыбаюсь краешком рта — не зло, просто констатация: всё на месте, мир жив.       Захожу в директ — там совсем другая температура. Наверху знакомые имена: девчонка со съёмок клипа пишет «горжусь», барабанщик из одной группы с лейбла ставит три огонька, кто-то из команды просто пожелал удачи. Ниже — длинные простыни от незнакомцев: кто-то делится своей историей, кто-то предлагает рекламу, кто-то просто «ты лучшая, мы с тобой». И среди этого — короткое: «не бойся».       Счётчик подписчиков растёт на глазах. Честно говоря, это немного пугает, как будто с каждым новым человеком градус какой-то ответственности начинает повышаться.       Пальцы тянутся ответить нескольким людям — тем, кто написал по-настоящему. Я печатаю короткое «спасибо, стараюсь», ещё одной «увидимся на концерте», некоторым поставила просто сердечки. Отправляю, закрываю чат, снова вижу ленту и понимаю, что меня тянет в комментарии, где давно уже не про меня, а про ожидание меня. Это тонкая подмена, которую легко не заметить.       На автомате включаю «не беспокоить», делаю пару шагов по комнате и только потом возвращаюсь, снимаю режим обратно. Не хочу, чтобы мама или Ник не дозвонились.

***

      К вечеру в студии было многолюдно и всё равно казалось, что я здесь одна. Фоновые разговоры, гитарный перебор за одной из дверей, глухой бас из зала — всё это сливалось в ровное гудение, как будто здание жило своей жизнью, независимо от того, что происходило внутри меня.       На стене в общей зоне висела афиша. Ничего кричащего: строгий шрифт, приглушённые цвета, аккуратная вёрстка — лейбл умеет в эстетику.

«Сегодня, 30 ноября.

Вечер, посвящённый выходу сольного альбома Алекс Рейн.

Сбор — 22:30. Релиз — в полночь».

      Я посмотрела на афишу, как на чью-то чужую удачу. Как на праздник, к которому я почему-то не чувствую никакого отношения. Как на чужой день рождения, где моё имя просто случайно оказалось в центре. Всё, что должно было быть поводом для счастья — мой альбом, моя сцена, мои песни сейчас ощущалось как декорации, за которыми скрывается что-то чужое. Или опасное.       Я хотела бы радоваться. Правда. Хотела бы почувствовать гордость, лёгкость, вот это дурацкое «ну наконец-то» после долгой работы. Но вместо этого страх, как насмешка. Ни перед сценой, ни перед песнями. Страх, который начинался где-то в письме от Блэйка, полз по ночам вместе с его голосом в голове, и выстреливал в теле, когда я случайно слышала, как кто-то за спиной говорит: «Алекс».       Я отвернулась от афиши и сделала шаг в коридор. Именно тогда в конце, у поворота, прошёл Роуз. Не один — с кем-то из технарей или музыкантов, но я не слышала слов, успела увидеть лишь его походку. Уверенную, чуть раскачивающуюся, узнаваемую с любого ракурса. Мимолётное касание взгляда и всё.       Тело отреагировало первым: ладони вспотели, в животе стянуло, как будто кто-то внутри нажал тормоз. Сердце дёрнулось, как при слишком резком вдохе. Я прикусила губу, машинально, чтобы не сказать, не крикнуть, не дернуться, не выдать себя.       «Соберись, — сказала я себе. — Это твой день. Попробуй в это поверить».       — Алекс, — окликнул мужской голос, когда я только собиралась пойти в сторону репетиционной.       Я обернулась, Клинк уже приближался, как всегда с идеальной осанкой и чуть ироничным выражением лица, будто всё происходящее он комментирует про себя в режиме стендапа.       — Ты как? — спросил он, внимательно посмотрев. — Вид у тебя, как будто альбом у соседей сверху, но точно не у тебя.       — Почти так и есть, — пожала плечами. — Не знаю, как себя чувствовать.       — Ну ты хотя бы не против, что мы тут решили из этого устроить небольшое сборище? — кивнул он в сторону стенда, где висела та самая афиша. — Ничего официального, только свои. Немного вина, немного песен, немного пафоса, ну, как мы умеем.       — Нет, не против, — сказала я, выдохнув. — Всё равно бы не смогла уснуть до утра.       — Вот и отлично. Я скажу пару слов, ну а ты, может презентуешь какой-нибудь трек?       — Если я сама выберу песню, то да. Только без подводок в стиле «а сейчас наша звезда»…       — Ладно-ладно, — поднял руки Клинк, — Просто гитара, микрофон, небольшой монитор, если понадобится — всё будет. Без съёмок, по-домашнему. Это вечер для тебя, не для пресс-релизов.       Я кивнула. Наверное, это и правда был самый тихий способ отпраздновать первый альбом. Хоть что-то в этом дне будет напоминать о том, ради чего всё это вообще начиналось.       — Тогда увидимся позже, — сказал он, коротко хлопнув меня по плечу.       Я чуть улыбнулась, но ничего не ответила, а он стремительно ушел куда-то дальше.

***

      В зале для мероприятий было светло и кипела какая-то деятельность, как в мастерской перед сдачей работы: на полу петли кабелей, стойки с микрофонами выстроены в линию, у стены высокий стол с рядами бокалов, ещё пустых, но уже холодных от металла. Кейтеринг раскладывал канапе и фрукты, на льду поблёскивали бутылки вина и шампанского. Техник на ходу проверял свет, короткие вспышки прожектора ложились на чёрный ковёр сцены и уступали место ровному тёплому заливу, у пульта кто‑то неторопливо прогонял трек из плейлиста, чтобы всё учесть.       Меня встретили без суеты: «прогоним звук?». Я кивнула. Прошла к сцене, взяла акустику, провела ладонью по струнам — сухой, честный звук сразу встал на место. Попросила без ревера и без сюрпризов. Спела две строчки для проверки, прислушалась — прекрасно. «Так и оставьте», — сказала и почувствовала, как внутри чуть отпустило: хотя бы эту часть вечера я контролирую.       Распеться я ушла в маленькую соседнюю студию — пустой бокс с мягкими панелями, где звук тонет в ткани стен. Несколько простых упражнений, длинные гласные, пара тихих распевок на низах только для того, чтобы голос перестал жить отдельно от меня. В зеркале на двери увидела нормальное лицо, спокойное и даже симпатичное. Если бы не знала, что внутри ещё гудит тревожность, решила бы, что эта женщина готова радоваться. Хотелось действительно просто радоваться. Не уговаривать себя, а почувствовать, как это наконец происходит. Вместо этого приходилось собирать себя по пунктам: сцена — готова, голос — на месте, гитара — в строю, всё остальное — потом.       К половине одиннадцатого зал начал наполняться отдаленно знакомыми голосами и шагами. Кэсси появилась первой из «своих» с планшетом под мышкой и привычной сосредоточенностью человека, который фиксирует мир, чтобы он не распался. Она кивнула мне из‑за стойки, уточнила что‑то у техников и растворилась у барного столика. Бри Линн вскоре тоже поймала меня, бросила короткое «ты в порядке?», получила такой же короткий ответ «да», и уже через секунду она стояла с кем‑то из промо, пробегая глазами план сторис. Это у нас называется без съемок.       Из ганзов я увидела только Даффа и Стивена, от их присутствия стало теплее в груди. Интересно, их отправил сюда Роуз как на мой день рождения или они сами захотели прийти? Мы перекинулись парой фраз, они пошутили про слишком скромную вечеринку и графики сна — нормальный разговор, который заземляет лучше, чем любые успокоительные.       Людей становилось больше, кто‑то смеялся у высоких столиков, кто‑то уже обнимал меня и говорил поддерживающие короткие фразы, кто‑то просто смотрел и кивал — мол, молодец, растешь. Ощущение, что пришли вообще все. Ну или почти все.       Спустя минут тридцать у меня в голове всё громче начала стучать очень неприятно-навязчивая мысль: «где он?». Но вселенная словно слышит меня и когда дверь снова открылась, в зал зашли Слэш, Иззи и чуть сзади — Роуз, я выдохнула так, будто тащила на себе что‑то тяжёлое и наконец поставила на пол. Облегчение было настолько явным, что стало неловко. Я скатились из обожания в ненависть, а теперь будто обратно по той же траектории. Что со мной происходит?       К полуночи свет чуть приглушили, музыка стала тише, и Клинк вышел к краю сцены с бокалом в руке и уверенным голосом человека, который умеет быть видимым настолько, насколько нужно моменту. Он оглядел зал и сказал:       — Спасибо, что пришли. Мне нравится, как звучит этот вечер: спокойно, дружески, по-семейному. В полночь выйдет альбом Алекс — много месяцев работы людей, которые сейчас здесь, и нескольких, кто не смог прийти, но держал планку наравне со всеми.       Он поднял бокал не выше груди, как будто боялся сломать этот спокойный ритм.       — Предлагаю выпить за простые вещи, из‑за которых, собственно, всё это и стало возможным: за её упрямство, которое двигает лучше любого бюджета, за команду, которая не бросает, когда трудно, и за песни, которые теперь живут не только в её голове. Алекс, это твой вечер. Мы рядом, а сцена — твоя.       Стекло тихо звякнуло о стекло. Мягкий рой звуков, в котором не теряются слова. И в этом звуке я вдруг почувствовала себя частью чего-то большего: не толпы, которая всегда пугает, а живого организма, где каждый звук поддерживает другой. Я поймала себя на том, что впервые за вечер не думаю как я выгляжу со стороны, просто слушаю, как звук рассеивается и оставляет лёгкое дрожание внутри, похожее на хрупкую уверенность.       На экране загорелся крупный белый таймер: 00:01:59 и цифры пошли вниз, ровно и беспощадно, как метроном. Около барной стойки смеялись тише, чем минуту назад; Кэсси невольно считала про себя секунды губами, наш хореограф Рэнди кому‑то наливал игристое, у пульта технарь кивнул мне: всё готово. Я стояла чуть в стороне, с гитарой в руках, и ловила странное ощущение, будто мир действительно делится на «до» и «после».       Ноль. Экран вспыхнул обложкой, появилась надпись «available now», и зал отреагировал громкими радостными возгласами и аплодисментами. Клинк дружески похлопал мне по плечу и подал бокал. Я подняла его вверх с благодарной улыбкой на губах и выпила залпом. Радость, которой я пыталась бояться, вдруг показалась безопасной: дружеский, камерный, правильный момент.       — Ну и какой релиз без живой песни? — сказал Клинк оказавшись уже на сцене. — Алекс, давай.       Я вышла к микрофону, чувствуя, как ступни становятся чужими. Зал сразу стих, и эта тишина навалилась плотнее, чем я ожидала. Гитара была тёплой, как будто живая, и я сжимала гриф сильнее, чем нужно, будто хваталась за перила, когда шаткая лестница вот-вот сорвётся вниз.       — Это… моя самая близкая песня на альбоме, — выдохнула я, сама удивившись, как звучит голос в тишине. — Самая настоящая.       Первый аккорд прошёл низко и сухо. Зал послушно собрался, как будто кто-то выключил общий фон. Я подняла глаза и дала себе время пройтись взглядом по лицам во время проигрыша. У барной стойки девушка из промо слегка кивала в такт, мужчина рядом постукивал пальцами по стакану. Рэнди, сияющий, качнул головой и подбодрил улыбкой. Даже Бри, с её вечно выверенной позой, не удержалась от лёгкой, но настоящей улыбки. Кэсси стояла у стены, но я видела, как она смотрит не в экран, а прямо на меня — внимательно, сосредоточенно, словно без её обычной маски.       Я вдохнула и начала:       «Every day is a road to nowhere,       Broken signs point to places long gone.       I keep walking through cold, heavy air,       Hoping someday the light will turn on…»       Зал слушал. Кто-то покачивал головой, кто-то шептал слова губами, хотя они почти никому ещё не были знакомы. И я поймала странное чувство: эти строки действительно начали жить, не только во мне.       «Every step is a fight with my fear,       Truth is cutting like glass on the skin.       Still I’m standing, though nothing is clear,       No salvation will ever appear…»       Я перевела взгляд дальше. Слэш, откинувшись назад, качал ногой, но взгляд у него был серьёзный. Иззи, Дафф и Стивен стояли практически неподвижно, руки в карманах, глаза прищурены, словно пытались разобрать слова или вникнуть в них. И только потом я наткнулась на Роуза. Он сидел чуть в глубине, спокойно, и смотрел прямо. Ни тени улыбки, ни иронии — только ровный, пристальный взгляд. Потом лёгкий наклон головы и пальцы. Его пальцы постукивали в ритм. И внутри меня что-то разжалось.       Голос сорвался хрипом, и это оказалось так… по-настоящему. Я зажмурилась и пошла в припев громче, чем планировала:       «Who can tell me how to live life right?       Who can measure the fall and the rise?       I will search, I will love through the night,       Till my heart learns the truth in disguise.»       Свет мягко качнулся, кто-то в зале подвинулся ближе, и я впервые за день ощутила, что мир хоть на минуту стал простым: я и песня. Только это.       После второго припева я, буквально, кожей ощутила, что воздух сдвинулся. Яркий свет за мной. Сначала лёгкая рябь, как будто зал дёрнулся всем телом. Шёпот, движение голов, взгляды, уходящие не на меня, а в сторону экрана. Я допела песню, не понимая, что происходит, и только когда аккорд упал слишком глухо, я почувствовала, что зал уже не со мной.       Аплодисменты поднялись, вежливые, но не такие, как в начале. В них не было того тепла, что держало меня. Я убрала пальцы со струн, перевела дыхание и повернулась. Экран.       Там — не обложка альбома и не треклист. Фотография. Та самая, после фестиваля. Мы с Роузом в подсобке, лица почти вплотную, глаза в глаза. В кадре будто ни слов, ни той ссоры, только напряжённая близость, которая со стороны выглядела как секунда до поцелуя, слишком интимно, чтобы назвать случайностью. И сверху — жирный заголовок:

«Теперь стало ясно, как молодая певица так быстро пробивается наверх».

      Я не сразу поняла, что дышу рваными глотками, как после бега. В зале поднялся липкий гул: кто-то шепнул «ага», кто-то усмехнулся, кто-то поджал губы, как будто уже всё понял. Гитара в руках стала тяжёлой, как мокрый камень. Я поставила её на стойку, но не ушла. Ремень с плеча скользнул, будто сорвало какую-то корку безопасности, и я осталась посреди зала с ровной улыбкой на лице и с чувством, будто меня только что раздели и отправили приветствовать гостей.       Я успела заметить, как Роуз усмехнулся, покачал головой из стороны в сторону, выдохнул и слегка откинулся, не сводя взгляда с экрана. Его лицо оставалось спокойным: ни защиты, ни протеста. Просто факт.       И тут сбоку — резкое движение. Кэсси. Всегда тихая, ровная, нейтральная. Она шагнула к пульту и, не колеблясь, выдернула кабель. Экран моргнул и потух. В зале повисла тишина, как пауза между ударами. Но мне не хотелось бежать. Бежать — значит отдать пространство этим шёпотам и дать им кормиться моей паникой.       — С каких пор мы верим жёлтым газетёнкам? — её голос ударил в зал, неожиданно громкий и резкий. — Какому-то сраному паблику, серьёзно?!       Тишина была такая, что кто-то уронил вилку на тарелку, и это прозвучало, как выстрел. Я смотрела на неё, и у меня внутри всё переворачивалось. Это сказала Кэсси. Та самая, что всегда фиксировала и молчала.       Она почувствовала взгляды, и её лицо изменилось. Осунулась, будто поняла, что крикнула слишком громко. Сбросила голос на полтона и уже тише, почти официально добавила:       — Вечеринка продолжается. Всем спасибо.       Я стояла будто вкопанная, чувствуя, как дрожат пальцы, и не могла понять, что страшнее: фото, нависшее надо мной, или то, что мир на секунду перевернулся, и именно Кэсси оказалась рядом со мной ближе всех.       Бри появилась так, как появляются люди, у которых внутри всегда уже есть план. Её шаг небрежен, но взгляд острый. Она была рядом прежде, чем я успела прикрыть уязвимость маской. Лёгкий косой свет упал на её лицо, и я услышала её голос деловой, быстрый, как нож:       — Ты всё сделала идеально, — сказала она шёпотом, но с той интонацией, что превращает шёпот в приказ. — Не оправдывалась, не плела объяснений. Это главное. Мы замнем это моментально, Кэсси — чудо, выдернула шнур. Слушай, слухи поползут, конечно. Но чем меньше мы им даём повода, тем меньше топлива.       — Спасибо, — пробормотала я Бри, — держи меня в курсе, говори, что делать.       Она кивнула и уже почти исчезала в своей задаче. Её рука успела схватить мою за минуту, перед тем как она растворилась, и это была не поддержка, а обещание: «мы это разрулим».       И тут, посреди этого хаоса, в голове всплыла мысль, которую я никогда не произнесу вслух: фотография — великолепна. Весьма простая, чистая по композиции: кадр приближен, лица почти соприкасаются, глаза яркие, контраст сильный, как будто свет ловит именно то напряжение, которое мы с Роузом переживали, и делает из него произведение искусства.       Он смотрелся как картина, повешенная в неподходящей комнате: прекрасная сама по себе, но не там и не тогда. Я продолжала жадно пялиться на неё и почувствовала, как внутри сжимается что-то тёплое и злое одновременно. Для чужих глаз это выглядело как близость, а для меня как эпизод, где единственным желанием было задушить в нём этот наглый тон да и его самого.       Я понимала, что внутри меня не только боязнь, но и ещё что-то темнее: обида, что всю мою работу могут свернуть в один слух, и злоба, что мне придётся выжимать из себя улыбки и тексты «мы всё контролируем», когда на самом деле внутри опять мокро от слёз, только слёзы прячутся так умело, что даже я уже не всегда чувствую их. Эта двойственность, маска спокойствия над растущей бурей, была моим теперь инструментом. Покажи им фасад — они поверят фасаду.       Я сделала большой глоток вина. Горло жгло, но вино было спасительно холодным. Я улыбнулась снова, и улыбка стала не просто маской — это был акт. Я решила, что не дам им топтать меня; я оставлю уязвимость внутри, но не позволю ей стать публичным продуктом. Пусть думают что хотят. Пусть обсуждают, сплетничают, придумывают. Моя задача сейчас — вернуть внимание к песням, к музыке, к тому, что останется дольше.       Вечер продолжился. Люди возвращались к разговорам, но уже осторожно, будто по льду. Я сделала ещё один глубокий вдох и вернулась к тусовке, улыбаясь сильнее, чем прежде. Потому что мне нужно было показать им, что я стою, что я не исчезну. Но внутри слова Бри звучали как мантра: реакция решает всё. И я решила играть. Играть так, чтобы потом, в тишине, можно было снова позволить себе быть просто человеком.       И тут он. Роуз подошёл так, будто это было самое обычное его решение, ни пафоса, ни демонстрации, просто шаг сквозь людей, которые расступались то ли из-за его манеры идти, то ли из-за его имени. В зале сразу изменился тон: кто-то переглянулся, кто-то засопел в бокал, а кто-то даже попытался поймать его за рукав, но он только отдёрнул плечо и прошёл дальше, прямо ко мне.       Я стояла с бокалом, с этой намертво приклеенной улыбкой, чувствуя, как пальцы предательски дрожат. Он остановился рядом, не слишком близко, чтобы можно было подумать «они обсуждают что-то серьёзное», но и не далеко, люди явно видели, что он пришёл именно ко мне.       — Оказывается я тут тебя продвигаю во всю, — сказал он, наклонив голову, будто оценивая чью-то работу, — я бы дал этой фотке восемь из десяти.       Я вскинула на него глаза.       — Великолепная фотка, да? — он усмехнулся уголком рта. — Почти искусство.              Я молчала, потому что любое слово могло сорваться. Он посмотрел на меня внимательнее, ирония в лице не исчезла, но добавилась эта его неприятная сосредоточенность, от которой становится не по себе. И алкогольный флёр, интересно, это он добавлял ему смелости? Или его тоже задело?       — Я не собираюсь прятаться по углам, — сказал он громче, чтобы услышали рядом. — Людям плевать на правду, они любят картинку. И вот, поздравляю: у тебя теперь есть картинка. Шикарная, блядь, картинка. Хочешь ты этого или нет, но она теперь часть твоей истории.       Он сделал глоток из чужого бокала, словно просто проверял напиток, и вернул на стол.       Я сжала пальцы на ножке бокала, чтобы не раздавить его.       — Тебе смешно? — выдохнула я.       — Нет, — он пожал плечами. — Но лучше смеяться самому, чем слушать, как смеются за спиной. Ты либо будешь выше этой херни, либо утонешь в ней. Третьего варианта нет.       Он посмотрел в зал, задержал взгляд на нескольких людях, которые явно пытались подслушать, и усмехнулся громче:       — А вообще, не парься. Завтра появится новое фото, и эти же люди будут шептаться про чужую задницу или чей-то провал на сцене. У них память как у золотых рыбок.       И, будто ничего не произошло, он отступил на шаг, давая понять, что разговор окончен. Но перед тем, как отойти, склонился ближе и сказал тихо, почти вкрадчиво:       — Так что не строй из себя жертву. Толпа ими кормится.       Он коснулся моего предплечья, провел по нему рукой, развернулся и пошёл дальше, а я осталась стоять с бокалом, понимая, что его слова были одновременно и пощёчиной, и самым трезвым советом, который я могла услышать. Я знала — он прав. Ему легко бросать такие фразы, потому что он сам умеет жить на этих обломках и чужих мнениях. А я… я ещё только учусь. И оттого каждая его реплика была больнее, чем могла бы.       Я глубже вдохнула, поправила волосы, чтобы скрыть дрожь пальцев, и сделала вид, что абсолютно спокойна. Внутри же всё крутилось одним вопросом: а смогу ли я быть выше этой херни, как он сказал? Или всё-таки утону?       Больше всего сбивало то, что он умел быть разным. Вчера — почти чутким, когда видел, что я срываюсь, когда хватал меня за плечи и возвращал дыхание. А сегодня — чужим, с этим хищным тоном, будто ему всё равно, выдержу я или сломаюсь. В нём не было ни жалости, ни мягкости — только уверенность, что я должна сама научиться держаться. И от этой перемены внутри рвалось новое чувство: злость, перемешанная с глупой благодарностью.       Клинк поднялся на сцену, он небрежно постучал пальцем по микрофону, заставив зал на секунду замолчать.       — Прошло тридцать минут, — сказал он. — И за это время альбом уже собрал первые пять тысяч прослушиваний. Главный трек попал в редакторский плейлист на Spotify, а в твиттере тег с её именем выходит в локальные тренды Лос-Анджелеса!       Аплодисменты раздались сразу, кто-то даже громко свистнул, и по залу прошла волна, бокалы поднялись, кто-то повернулся в мою сторону. Я улыбнулась, как будто всё это действительно про меня. Но внутри всё скручивалось: мне казалось, что хлопают не моему голосу, не моим ночам в студии, не моему горлу, которое я рвала на репетициях. Хлопают истории про то, кто меня «протащил».       Каждая ладонь звучала как поддельная. Каждое «молодец» отдавалось мыслью: «Ну ещё бы, с такой поддержкой». Даже улыбки, теперь я видела в них не радость, а снисхождение. И это было хуже, чем если бы они молчали.       Я стояла посреди зала, как дура, застрявшая в декорациях собственного успеха. Время тянулось, как жвачка, потерявшая вкус. Минуты казались часами, и каждую секунду я прокручивала в голове сценарий побега. Встать и уйти — слишком заметно. Сказать, что плохо себя чувствую — слишком банально. Спрятаться в туалете и дождаться утра? Звучало соблазнительно.       Ко мне подходили разные люди, с улыбками, со словами, с похлопываниями по плечу и фразами на автомате:       — Не переживай на этот счёт.       — Мы знаем, что ты сама этого добилась.       — Не слушай завистников.       — Ты такая талантливая.       Сначала я пыталась улыбаться, потом хотя бы кивать, потом просто держать лицо, чтобы не перекосило. Каждый раз одни и те же интонации и фальшивые слова. Даже в тех, кто, наверное, правда хотел поддержать, уже не осталось пространства для живого разговора. Всё вокруг как в рекламном ролике, где все искренне счастливы.       Где-то рядом я уловила движение и повернула голову и увидела его. Слэш стоял у стены, немного в тени, как будто случайно затерялся в кадре и не стал выходить. Волосы были привычно взлохмачены, как будто кто-то надел на него шапку, а потом резко сдёрнул. Очки сидели низко, под ними тень, и выражение лица было абсолютно мёртвое — ни хрена ему не весело.       Мы пересеклись взглядами и он почти сразу подошел ко мне:       — Мда, говёный вечерок, — сказал он, лениво прожёвывая каждое слово. Будто ему и говорить-то лень, но раз уж увидел меня, надо хоть что-то бросить.       Я чуть усмехнулась. Самую малость.       — Даже не представляешь, — выдохнула я.       Он глянул на меня поверх очков, прищурился и цыкнул языком.       — Ещё как представляю. Ох уж эти первые разы, так волнительно.       Я немного сжала зубы. От него не ускользало ничего. Ни в голосе, ни в выражении лица. Будто он сразу видел, сколько у тебя осталось сил и где именно сейчас треснет. Просто у него хороший слух на фальшь.       — Помоги мне свалить отсюда, — сказала я тихо.       Он поднял голову, как собака, услышавшая слово «гулять», и тут же рассмеялся:       — Вот это, мать твою, разговор.       Потом чуть громче, беспалева озвучивая всем:       — Пошли-ка лучше покурим.       И уже чуть тише с усмешкой добавил:       — Предполагаю, у тебя паническая зависимость от никотина. Медицинский случай. Надо выручать.       — А если… — начала я, но он перебил.       — Пусть думают, что хотят. Ну или пусть лучше решат, что мы пошли дымить за углом, чем что ты смылась в слезах.       И в этот момент мне действительно стало легче дышать. Не потому, что проблема решилась, а потому что кто-то сказал это просто и по-человечески: «Берём и уходим».       Мы двинулись сквозь зал, и это было похоже на марш через минное поле. Слэш шёл первым, привычной походкой, с которой люди сами расступаются: не потому, что он кого-то толкал, а потому что от него пахло абсолютным «не связывайся». Я держалась чуть позади, стараясь не встречаться глазами с теми, кто оборачивался. Кто-то улыбался, кто-то пытался кивнуть, но я видела в каждом лице только лицемерие.       — Слэш, куда ты её тащишь? — крикнул кто-то из гостей.       — Воспитывать, — ответил он, не оборачиваясь. — Курить научу. В этом зале слишком много кислорода.       Я сдержала улыбку, хотя уголки губ всё равно дёрнулись.       Когда мы вышли из зала, Слэш наклонился ко мне и пробормотал:       — Ну вот, миссия «Эвакуация» идёт по плану.       Где-то на пути официант проносил поднос с закусками, Слэш мимоходом взял креветку, бросил в рот и просто подмигнул парню. Официант замер с растерянным видом, но даже не успел что-то сказать, как Слэш добавил:       — Курилка вон там, держи дверь.       И парень реально придержал. Мы прошмыгнули мимо, как два девятиклассника, сбежавших с продлёнки.       Дальше узкие коридоры, запах хлорки и чужого парфюма. В одном углу мы притворились стенкой. В другом — слились с интерьером, прячась от двух звукарей. Уборщица, которую мы обошли боком, просто покачала головой, как будто мысленно выдала нам грамоту за «самый неловкий побег недели».       Наконец — чёрный выход. Глоток воздуха с привкусом бензина и улицы. Слэш поднял руку, и такси, как по команде, выпрыгнуло из пустоты. Он распахнул для меня дверь и сделал приглашающий жест.       — Давай, звезда, в укрытие, — сказал он. — А то ещё решат, что ты уехала со мной, потом объясняться с папарацци.       Я усмехнулась, садясь внутрь:       — Да какая разница, скоро всё равно решат, что я по очереди уехала со всеми ганзами.       Он коротко фыркнул, поправил очки.       — Только, если что, начинай со Стивена. Он хоть цветы принесёт.       Я не выдержала и рассмеялась вслух, первый раз за весь вечер.       В такси я снова достала телефон, провела пальцем по экрану. От Ника пусто. Ни сообщения, ни звонка. Целый день — тишина. Я глубоко вдохнула и назвала водителю его адрес.       Подъезд встретил привычной гулкой пустотой. Я нажала на звонок — тишина. Постучала кулаком — никто не отозвался. Достала ключи, нашла тот, который подходит к его замку, провернула и вошла внутрь.       В нос ударил воздух квартиры. Не запах, а именно тяжесть стоячего воздуха. Ник всегда проветривал, оставлял окна приоткрытыми, объясняя это тем, что «иначе бактерии размножаются». А тут было душно, как в закрытой коробке.       На кухонном столе стояла кружка с коркой запёкшегося кофе и газета.       Газета. Да-да, Ник читает газеты, в двадцать первом веке, когда весь мир листает новостные ленты в телефоне. Но у него была эта странная привычка: за завтраком держать в руках бумагу, а не экран. Дата на первой полосе — трёхдневной давности.       В раковине тарелка с застывшими остатками еды, ложка приросла к краю. На подоконнике лёгкий слой пыли, для любого человека мелочь, но не для Ника. Он не выносил малейшей грязи, мог бурчать из-за крошки на столе, а здесь — пыль в его квартире.       В его комнате на стене висел список смен в больнице — аккуратные записи, маркером, с пометками. На этой неделе у него вообще не было дежурств. Чистая полоса. И если он не на работе… то нахрен где он?       Халат с бейджем «Николас Герберт» был брошен на стул у двери, смятый и не тронутый. А кроссовки стояли сбоку, как будто он снял их на бегу и даже не удосужился поставить ровно.       Я застыла посреди комнаты, и сердце вдруг провалилось куда-то в пол. Всё вокруг выглядело так, будто Ник вышел «на минутку» — и уже три дня, как не вернулся.