November Rain

      Я решила остаться. Уходить казалось неправильно, почти предательством. Не то чтобы Ник ждал меня здесь или мог подумать, что я должна быть в его квартире, конечно нет. Но идея о том, что я уйду в свою пустую квартиру, где меня встретит только зеркало и собственные мысли, была хуже всего. Здесь хотя бы оставалась иллюзия, что я рядом. Что если он появится, я смогу увидеть это первой.       Я включила свет на кухне. Лампа мигнула и зажглась, заливая комнату тёплым жёлтым светом, слишком резким для моего состояния. Всё выглядело будто чересчур живым: не вымытая тарелка, ручка на шкафчике, кружка с недопитым чаем. Я зачем-то протёрла ладонью стол, хотя там почти не было пыли, просто чтобы хоть чем-то занять руки.       Поставила чайник. Жужжание стало навязчивым, громким, как будто он гудел прямо внутри моей головы. Когда вода закипела, я вздрогнула и почти пролила кипяток мимо кружки. Отхлебнула. Вкус был пустой, как будто вода решила притвориться чаем. Ах да, надо было взять чай. Пофиг.       Я ходила по кухне из угла в угол, кружка грела пальцы, но не доходила дальше ладоней. Сердце колотилось где-то под ключицей, сбивчиво, без ритма. Я пыталась дышать глубже, медленнее, но каждый вдох заканчивался коротким спазмом в горле.       Надо лечь. Надо дожить до утра.       Я оставила кружку на столе и вернулась в комнату. Диван встретил холодом. Я натянула на себя худи, нашла его на спинке кресла. Слишком просторное, мягкое, пахло порошком и каким-то нейтральным свежим запахом, который у Ника всегда был — смесь мыла и больничного антисептика. Я натянула капюшон, свернулась клубком и положила телефон рядом.       Ложись. Спи. Так утро наступит быстрее.       Но глаза не закрывались. Я смотрела в потолок, пока белый прямоугольник не начал расплываться и двоиться.       Мысли сами полезли в голову. Сначала самое очевидное: что могло случиться с Ником? Самое простое объяснение — авария. Машина, скорая, больница. Документов с собой не оказалось, и он лежит где-то, безымянный. Я вздрогнула и прижала ладони к лицу, как будто могла остановить эти картинки.       Потом другая версия: драка. Он ведь запросто мог заступиться за кого-то. Если задето его чувство всеобъемлющей справедливости, то влезал, не думая. Я представила, как его втянули, как били, как он не смог отбиться. Желудок сжался в узел.       А если он просто… исчез? Сбежал? Решил не возвращаться? Эта мысль показалась даже хуже.       Я села, потёрла глаза и посмотрела на телефон. Экран погас. Я взяла его в руки, пролистала контакты. Имя мелькнуло само собой: Блэйк. Оно всплывает слишком часто. Пугающе часто.       Я усмехнулась. Была бы возможность, я бы набрала его номер, не раздумывая. Но что бы он мне сказал? «Да, он у нас, приезжай забирай. Или мы сейчас сами его привезем». Это выглядело так же нелепо, как просить ураган перестать дуть.       Я бросила телефон на диван и рассмеялась. Смех вышел сухим, хриплым. В горле стало горько.       Отвлекись.       И тут же в голове вспыхнуло фото. Сука. Этот кадр, где мы с Роузом так близко. Слишком красивый, слишком убедительный. Сенсация для публики. Для меня — нож в спину. Я видела зал, слышала их шум, видела Кэсси, которая пыталась не смотреть. И снова вспомнила его слова. Он говорил правду. Он всегда говорит правду. Такое ощущение, что он не боится ничего и никого.       Я натянула капюшон сильнее, и закрыла глаза. Хотелось закричать, но рот пересох. Я прокручивала всё по кругу: Ник, больница, Блэйк, фото, Роуз. Опять и опять. Словно заело пластинку.       Время текло вязко. Часы на телефоне показывали два, потом три, потом четыре. Я всё ещё лежала с открытыми глазами. Иногда мне казалось, что я слышу шаги в подъезде. Что вот-вот щёлкнет ключ в замке. Я даже задерживала дыхание, но потом понимала: это соседи. Лифт. Машина за окном. Чужие звуки.       Я переворачивалась, поджимала ноги, снова вставала, ходила по комнате. Кружка с остывшим кипятком стояла на столе и смотрела на меня, как насмешка. Я поднесла её к губам, сделала глоток и поёжилась.       Чем ближе к утру, тем сильнее становилось ощущение, что тело больше не слушается. Голова гудела, мышцы ныли. Веки стали тяжёлыми, дыхание сбивалось. Я пыталась бороться, приподнималась, садилась, но всё было бесполезно.       В конце концов организм решил за меня. Глаза сами закрылись, и меня просто вырубило. Не сон, не отдых, а будто обморок или обрыв.

***

      Глаза открылись оттого, что свет из окна стал слишком наглым, врезался прямо в зрачки, даже сквозь закрытые веки. Горло было сухое, во рту привкус, словно металлический. Всё тело ломило, будто я спала не на диване, а на полу где-то в метро.       Телефон валялся рядом, под подушкой, экран погасший. Я вытянула руку и нажала кнопку. Пусто. Ни сообщений, ни звонков. Только часы — восемь утра.       Я села, и меня сразу качнуло вперёд, будто я всю ночь пила. В висках пульсировало. Ноги были ватные, и я долго искала тапки взглядом, пока не поняла: их здесь вообще нет, я не у себя.       Я умылась холодной водой, подержала руки под струёй, пока они не онемели. Это чуть-чуть привело в чувство. На кухне быстро сделала пару глотков растворимого кофе, и сразу вышла.       Первым пунктом была больница. Там, где Ник работал.       Я дошла до регистратуры, уперлась руками в стойку и спросила. Женщина в очках, с серыми волосами, посмотрела на меня так, будто я ещё одна родственница, которая не умеет ждать. Потом достала журнал и пролистала страницы.       — Его нет в расписании, — сказала она равнодушно. — Вся неделя пустая.       — А когда последний раз он выходил?       Она пожала плечами.       — Четыре дня назад, — равнодушно сказала она и переключилась на свои дела.       Я почувствовала, как внутри меня сжалось что-то горячее и тяжёлое. Не удивление, нет. Подтверждение. Он действительно исчез.       Я вышла из больницы, держа руки в карманах, чтобы они не дрожали. На улице пахло выхлопами и кофе из киоска. Этот запах врезался особенно жёстко: жизнь продолжается. Люди шли на работу, обсуждали планы, покупали какие-то вещи. Только я застряла в своей пустоте.       Следующим пунктом была кофейня. Та самая, где он мог сидеть часами с чашкой чёрного и книжкой. Я толкнула дверь, и звон колокольчика ударил в уши слишком резко. Бариста — молодой парень с татуировкой на шее, он узнал меня. Улыбнулся, как будто хотел смягчить.       — Давненько его не видно, — сказал он. — Недели полторы точно.       Я кивнула и заказала себе кофе. Чашка стояла передо мной, но я не притронулась. Я смотрела в окно и представляла, как Ник сидел здесь, листал страницы, делал пометки в блокноте. Теперь это было похоже на кино, которое когда-то смотрела и почти забыла сюжет.       Кофе остыл. Я допила его залпом и вышла.       Следующая точка — старый учебный корпус, где он любил засиживаться. Я знала эти стены, эти скамейки. Когда-то мы вместе сидели там, готовились к экзаменам, спорили. Тогда у него глаза горели так, будто мир лежал перед ним.       Теперь скамейки были пустые. Здание стояло серое и молчаливое. Я прошла по коридору, прислушалась к эху собственных шагов и почувствовала, как холод пробирается в спину.       Я обошла несколько мест, которые казались логичными. Но везде одно и то же. Люди пожимали плечами, говорили «давно не видел», «не знаю», «может, в отгуле». Каждое «не знаю» било хуже пощёчины.       Я сидела в такси и смотрела в окно. Дома проплывали мимо, люди спешили, машины сигналили. Заглядывая в телефон, снова ничего не увидела. Пусто. Закрыла глаза, вдохнула глубже, чем могла, и снова почувствовала ту же злость. На него, что пропал. На себя, что бегаю, как собака без хозяина. На весь этот город, что он продолжает жить, когда я застряла.       К обеду я чувствовала себя идиоткой. Поиски ничего не дали. Всё это — поездки, хождение по следам, расспросы в тех местах, где нас знали выглядело как нелепый спектакль для самой себя. Я как будто нарочно подтверждала собственные худшие мысли: нет, его здесь нет, и здесь нет, и здесь тоже нет. Никакой случайной встречи, никакой улыбки человека, который кивнёт в сторону окна и скажет: «А, да он только что вышел». Всё пусто. Словно Ник прошёлся по собственным местам, собрал с них воспоминания и тщательно стёр за собой все следы.       Оставалась репетиция. Тот самый пункт в расписании, который держал меня в настоящем. Единственная причина для отмены — моя смерть. И то, кажется, меня достанут из-под земли и заставят отработать сет под аккомпанемент траурного оркестра. Концерт в конце недели был слишком большим, чтобы позволить себе слабость. Я знала: все будут там, весь город, все глаза, все камеры.       Я приехала в студию ближе к четырём. Пространство встретило привычным запахом — смесью пыли, проводов и дезинфицирующего спрея, которым, казалось, тут поливали всё, включая воздух. Огромные зеркала в зале, яркие лампы, слишком громкая музыка. Я смотрела на себя в отражении — бледную, с тёмными кругами под глазами и понимала, что выгляжу как человек, которому нужен отдых, а не сцена. Но отдых — это роскошь. У меня нет права на паузы.       Рэнди, как всегда, улыбался слишком широко, махал руками, показывал движения. Он пытался завести меня шутками, на ходу подкидывал какие-то комментарии: «Давай, Алекс, подними плечи, будто ты готова взять этот зал в заложники», «Смотри, не отводи глаза, ты должна прожечь публику насквозь». Я кивала, делала, повторяла. Тело двигалось механически, будто кто-то нажал на кнопку плэй и теперь оставалось просто отработать до конца дорожки.       Я пела. Сначала одну песню, потом другую, потом сет целиком. Я не слушала себя. Голос звучал будто отдельно от меня, где-то в стороне. Всё внутри было глухим, отрешённым. В каждый припев, в каждую паузу между словами вместо музыки в голове вставал один вопрос: где чёртов Ник?       Я чувствовала, как усталость превращается в злость. С каждой минутой я раздражалась сильнее. На то, что всё идёт своим чередом, будто ничего не происходит. На то, что Клинк где-то там раздаёт интервью и считает деньги. На то, что Бри, наверняка, строит планы по поводу моего образа. На то, что даже Рэнди, добродушный и слишком оптимистичный, смотрит на меня так, будто хочет спросить: «Ты в порядке?», но не решается.       Я ненавидела такие взгляды. Потому что знала: нет, я не в порядке. Но и сказать этого не могла. Всё, что мне оставалось — продолжать.       Я отработала сет ещё раз. И снова. Движения стали грубее, дыхание чаще, голос садился. Я чувствовала, как мышцы горят, как ноги становятся ватными, но останавливаться не хотелось. Лучше физическая боль, чем пустота в голове. Пусть ломит руки, режет горло — главное, чтобы не оставалось места для мыслей о том, что он не отвечает, что его нет, что я не знаю, где его искать.       Когда наконец музыка стихла и выключили свет, в зале повисла тишина. Я села прямо на пол, опёрлась локтями на колени и закрыла лицо руками. Всё внутри дрожало.       — Алекс, — осторожно позвал Рэнди, — ты… ну, может, хватит на сегодня?       — Да, заканчиваю. — Сказала я глухо, не убирая рук.       Я переоделась, собрала вещи и вышла на улицу. Вечер пах прохладой и пылью.       Его квартира встретила тем же, что и вчера, но сегодня это уже не казалось неожиданностью. Я делала всё, как накануне, только ещё более механически: включила свет, проверила почту, поставила кружку на стол, прошлась по комнатам. Всё повторялось, как в плохом сне.       Чтобы убить время, я хваталась за любые мелочи. Смахнула пыль с полок, разложила его книги по стопкам, хотя знала, что Ник бы отругал: в его хаосе был свой порядок. Потом достала телефон и начала бессмысленно скроллить ленту. Фотографии чужих вечеринок, завтраков, собак. В голове не задерживалось ни одно изображение.       Потом полезла в директ — старые сообщения, какие-то рабочие переписки, странные рекламные рассылки. Всё это тоже оказалось ненадолго. Тишина квартиры снова обрушивалась, как только я откладывала телефон.       Я пыталась уснуть. Легла, закрыла глаза, повернулась на бок, натянула всё тот же худи до подбородка. Но в голове снова и снова вспыхивали обрывки мыслей. Где он? Почему исчез? Никогда прежде он так не пропадал. Он всегда хотя бы писал одно слово: «смена», «занят», «отпишусь». А теперь — ничего. Полная тишина.       И каждый раз, когда я это прокручивала, внутри что-то сжималось.       Я зажмурилась и уткнулась лбом в ладони.       Завтра. Завтра я поеду туда, куда возил меня Роуз. Договорюсь. Найду способ услышать Блэйка, сама. Я не стану сидеть и ждать.       Эта мысль чуть-чуть стабилизировала. Дала хоть какую-то цель. Но легче не стало. Время текло так медленно, что я успела подумать, что часы сломались. Включила экран — 3:42. Отключила. Ещё один скролл ленты, ещё пара сообщений, ещё кружка воды. И снова пустота.       В четыре утра я сказала себе: «Хватит. Ложись. Ты должна вырубиться». Но тело дрожало, будто внутри меня живёт мотор.       И тут — щёлкнул замок.       Я не сразу поверила. Подумала, что это снова соседи. Но звук был слишком близким.       Ключ провернулся, дверь открылась, шаги раздались в коридоре. Я резко села, сердце стукнуло так, что у меня заложило уши.       Он вошёл.       Ник стоял в дверях, с сумкой в руке, и смотрел на меня, будто увидел привидение.       — Алекс?.. — его голос был хриплый, усталый.       — Ты… — я встала, и злость обожгла меня так, что я даже не почувствовала усталости — Сука… Ты издеваешься?!       Он замер. Я шагнула вперёд.       — ДВА, блядь, дня! А может, и больше! — голос сорвался на крик. — Я хожу по городу, ищу тебя, как идиотка! Я не сплю! Я думаю, что твой труп лежит в подвортне! — я схватила со стола первую попавшуюся книгу и швырнула в него. Не попала.       — Алекс… — начал он.       — Даже не думай! Я, нахрен, имею право высказаться! — Я подбежала и ударила его ладонями по груди. Раз, второй, третий. — Ты от меня НИКОГДА так не скрывался! Не пропадал без вести! Что это, мать твою, значит?!       Он стоял и не сопротивлялся. Я лупила его ладонями, в горле сжимало так, что голос ломался.       — Какого хрена, Ник?! — я пыталась сдерживать крик. — Я сижу тут ночами, как дура, жду! Думаю, пора ли планировать похороны! А ты… Просто входишь, будто ничего не случилось!       Я толкнула его ещё раз и сама едва не пошатнулась назад.       В коридоре стало так тихо, что было слышно наше дыхание: моё — сбивчивое, рваное и его — низкое, уставшее.       — Алекс… чёрт… — сказал он тише, чем прежде. И всё.       Я смотрела на него, и внутри бурлило всё сразу: злость, обида, страх, облегчение. И ни одно из этих чувств не побеждало.       Он попытался собрать лицо, как делают люди, когда не знают, с какого конца подступиться к своему позору.       — Я… — сказал Ник и осёкся, будто проглотил гвоздь. — Работы навалилось.       — Не ври, — отрезала я. Голос всё ещё дрожал, но уже ровно настолько, чтобы можно было говорить. — Тебя нет в расписании неделю. Я проверяла. Ты всегда хотя бы писал одно слово. В этот раз — ничего. Где ты был?       Он опустил сумку, она глухо хлопнула о пол. Провёл ладонью по лицу, неуверенно, как мальчишка, который ждёт, что его сейчас отчитают за двойку. Плечи сведены, под глазами тени усталости и недосыпа.       — Алекс, — выдохнул он, — я не… Ладно. Слушай… Это… нет простого ответа.       — Отлично, — сказала я, скрестив руки на груди. — Я как раз никуда не тороплюсь и готова слушать даже сложный.       Пауза вытянулась, как жвачка. С кухни тянуло остывшим чаем и чем-то больничным, его вечный запах антисептика, въевшийся в стены. За окном проехала машина, глухо взвыл мотор. Он стоял как вкопанный, будто ему нужно разрешение на то, чтобы сесть. Я не дала. Пусть стоит.       — Я пытался выкрутиться, — наконец сказал он. — Поначалу выходило. Думал, вырулю. Но это не та дорога, где можно просто ехать дальше. Там каждый поворот — тупик, понимаешь?       — Я не понимаю, — сказала я тихо. — Говори нормально.       Он провёл рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него остатки усталости, и кивнул сам себе.       — Пойдём присядем, я больше не могу стоять, — сказал он хрипловато. — Ноги отваливаются.       Я замялась на секунду, но потом кивнула. В коридоре и правда было слишком тесно для этих слов. Мы прошли на кухню. Я на ходу поправила стул, но он махнул рукой и тяжело опустился на диван, откинувшись назад, как будто ему только что сняли с плеч мешок. Я села рядом, немного на расстоянии, чувствуя, как воздух вокруг нас стал плотнее, тягучее.       Внутри меня всё спорило, хотелось наброситься с вопросами, колотить его за это исчезновение, но рядом сидел не тот Ник, которого я помнила уверенным и спокойным, а другой — вымотанный, с осунувшимся лицом, с глазами, в которых больше тени, чем света.       Он вздохнул, склонил голову и заговорил:       — Я ведь тогда сам поступил, Алекс, — начал он глухо, и голос прозвучал так, будто ему приходилось вытаскивать слова из самого дна. — Не просто поступил. Стипендию выиграл. Мне казалось, что наконец-то всё встало на рельсы, что это и есть жизнь. Отец тогда улыбался так, будто я уже стал врачом. Мать… она просто светилась. Они верили в меня больше, чем я сам. Они жили этим. Я видел их глаза и думал: я обязан, чёрт возьми, обязан дотянуть.       Он потер виски, взгляд упал куда-то мимо меня.       — А когда их не стало… — он замолчал, словно каждое слово давалось ему через силу — Про это ты всё знаешь. Просто тогда я… будто вместе с ними похоронил себя. Осталась только одна мысль: дотянуть. Учёба стала как клятва. Не бросить, не свернуть, даже если изнутри всё разламывается. Я повторял себе: ты должен, Ник. Должен не подвести их.       Я молчала. Внутри всё разом осело. Он говорил медленно, не театрально, не как в кино, без красивых пауз. Сухо. От этого было страшнее.       — Стипендия… её нужно было держать. Баллы, практика. Я попытался. Первые месяцы ещё на инерции. А потом начал проваливаться. Не потому, что темы сложные, а потому что я исчезал. Ты сидишь в аудитории, а через час понимаешь, что не слышал ни слова. Домой приходишь — сидишь в куртке, смотришь в стену, уже ночь. И так день за днём. Преподаватели… кто жалел, кто матерился. В академ не уйти, иначе прощай бюджет.       Я сглотнула. Горло заскрипело.       — Потом потянулась цепочка, — продолжил он. — Стипендию я… всё-таки просрал. Не сразу. По чуть-чуть. Один завал, второй, пересдачи, ты знаешь. Когда лишаешься стипендии, ты не просто теряешь деньги, тебе выбивают почву из-под ног. Квартира оплачена на один семестр, но дальше — пусто. Нужно искать средства. Работать полноценно нельзя: пары, практика, редкие дежурства. Я подрабатывал, где мог, где позволяли силы — от разборки ящиков на складе до вызовов на скорой по договору. Я уговаривал себя, что это не надолго. Но мы знаем, что нет ничего более постоянного, чем временное.       — Ты мог попросить… — начала я, сама не зная кого и о чём.       — Кого? — резко поднял он на меня глаза. В них лишь усталость и безнадёга. — У кого просить, когда те, на кого ты полагался всю жизнь, больше уже никогда не возьмут трубку? Друзья? У них у самих кредиты. Родня? Мы с ними и так были на ножах. Университет? Им пофиг, я не исключение, таких каждый год пачками. У системы нет лица, и у неё точно нет времени. У меня тоже не было.       Он сжал руки, склонил голову.       — Деньги… — он помолчал. — Сначала это были мелкие долги. Растянутые. Занял у знакомого, потом у другого. Вытащил из одного кармана, заткнул другой. Подработки приносили копейки. Отдал — снова взял. Кредитки, микрозаймы… Ты же знаешь эту рекламу: «Сегодня возьми, завтра верни». Завтра не наступает, Алекс. Завтра — это каждый чёртов день, когда приходит процент. Ну а потом появился он. Алан Блэйк.       У меня внутри всё дёрнулось, будто током ударило. Само имя резануло так, что кожу пробрало мурашками. Пальцы сжались в кулак автоматически, надеюсь, Ник слишком устал, чтобы заметить как меня передёрнуло.       — Не сразу лично, сначала его люди прознали, что кто-то ищет крупную сумму денег в долг. Они предложили хорошие условия, мол, медики должны друг друга выручать. Я тогда думал: они меня спасают. Они дали деньги, когда все остальные только отмахивались. И я подписался под этим. Думал, что за год верну и скоро всё выровняется. Но это была не помощь. Это был крючок. И чем дольше я учился, тем глубже он вонзался. Сначала были только долги. А потом… Таблетки, бинты, кровь — ты всё это умеешь делать. Нужны руки. Не бесплатно. Никто не заставляет. И да, у тебя есть долги? Странно, что ещё есть. Исправим. Они любят красивые слова, Алекс. Про заботу. Про тех, кому «нельзя светиться».       — И ты согласился, — сказала я. Это не был вопрос.       Он кивнул.       — Сначала на один случай, когда нельзя везти в больницу. Приехал. Квартира, мужик в крови, ножевое. Я зашил, стабилизировал, они вызвали «своих» на перевозку и у них, оказывается, есть всё. Сумки, оборудование, кислород, наркота. Я делал то, чему учился, — спасал. Они заплатили. Честно, наличкой, в конверте. Ты держишь деньги от одних его людей и идешь сразу же отдавать другим его людям.       Он говорил, не поднимая глаз, словно рассказывал чужую историю, но я слышала, как в каждом слове скрипит металл.       — Потом был ещё вызов. Парень. Передоз. Нужна детоксикация, но без скорой. Потом авария. Потом драка. Потом человек без документов. Я быстро почувствовал, что втягиваюсь и надо сваливать. Но было поздно. Они знали мой номер, знали, где я учусь, знали, на что надавать. И знали, что я не смогу сказать «нет», если человек умирает. Это очень простая петля: на одном узле мораль, на другом — деньги. Потяни за любой и тебя придушат.       Я сглотнула, но горло не работало. Осознание масштаба происходящего поглощало меня, словно самый тягучий и беспроглядный туман.       — Я ещё продолжал врать себе, что это «до сессии», «до лета», «до того, как отдам». Но чем больше отдавал, тем короче становились паузы. Понял, что не успеваю ни в учёбе, ни там, ни тут. В какие-то моменты спать перестал совсем. На дежурствах ловил галлюцинации — вижу, как на меня идёт мой отец, а это санитар. Смешно? Нет.       Я покачала головой. Ничего смешного.       — И вот тут уже началось настоящее. Они звонят: «Ты нужен. Сейчас». Говоришь: «У меня смена». Они отвечают: «Мы знаем. Уже позвонили. Ты свободен, собирайся». Удобно. Или ты приезжаешь в больницу и тебя вызывают на «частный вызов», как будто всё официально. Знаешь, откуда у них номера и пропуска? От того самого Блэйка. Он настолько влиятелен в этом штате, что и представить сложно.       — Почему ты… — я запнулась, потому что вопрос казался глупым даже мне. — Почему ты мне не сказал?       Он поднял глаза. В них не было ни просьбы, ни защиты. Только усталость.       — Банально, но я не хотел тащить тебя в это, — он пожал плечами чуть судорожно. — И потому что стыдно. Тут не до поэзии. Я не герой, который «ради высшей цели» пошёл в подполье. Я обычный идиот, который подумал, что потянет две жизни сразу: учёбу и подработки. Думал, что можно остаться чистым, просто помогая. И внезапно понял, что вот мои руки, которые спасают… Этими же руками я поддерживаю систему, которую презираю. Вот так и живёшь: одной рукой шьёшь, другой — рвёшь. Это невозможно, Алекс. Но когда ты уже внутри — ты не сразу видишь, что дверь за тобой захлопнулась.       Я молчала. Представила его ночи — чужие квартиры, дома, гаражи, кровь на полу, запах спирта и хлорки, звонки без имени. И пустые графики смен, которые сами строятся, чтобы ему было где пропадать.       — Сегодня, — он сжал пальцы в замок, — и предыдущие два дня я был на вызове. Парень. Тихая история. Снял швы, прочистил, проверил, поставил укол, прокапал. Остался наблюдать за его состоянием. Я хотел тебе написать… — он искривил губы, как от боли в зубе, — правда. Доставал телефон, — он показал пустую ладонь, — и прятал обратно. Что я тебе напишу? Что я жив? Ты бы спросила «где», а этот ответ нельзя писать. Ты бы позвонила, а они слушают. Я думал: вернусь и объясню. Но это вернусь всё переносилось. На час, на два, на ночь. Хотел как лучше, да. Получилось — как всегда.       — Дерьмово получилось, — сказала я. Голос звучал ровно, но во рту было железо. — Я сидела у тебя в квартире и прислушивалась к шуму лифта за стеной. Я представляла, как ты лежишь в реанимации без имени, и как мне называть тебя, если я внезапно узнаю, где ты. Я думала, что ты, может быть, ушёл… Просто ушёл и не вернёшься. И это была самая отвратительная мысль.       Он закрыл глаза и чуть кивнул. Пауза. Мне хотелось продолжать бить его кулаками, но руки опустились, как у куклы. В горле застряли слова, которые я не хотела произносить: «я боялась». Всё и так было ясно.       — Неужели, — выдавила я. — Нельзя отказаться от такого вызова?       Он посмотрел, не моргая.       — Изредка бывало, что я не выходил. Заболел, уехал, придумывал тупые отмазки. Один раз отказался прямо и не поехал. Тогда «случайно» пришла проверка в больницу. Меня еле отмазали от статьи за халатность. И это ещё ласковый щелчок, понимаешь? Они не ломают сразу. Они просто напоминают, что твоё мнение ничто.       Я кивнула. Рот пересох.       — А меня ломало твоё молчание, — сказала я, уже тихо и горьким вздохом.       Он кивнул. На этот раз с признанием.       — Я понимаю, — произнес полушепотом. — Понимаю. И… — он запнулся, как будто хотел добавить что-то длиннее, мягче, но передумал. — Перегнул. Я часто перегибаю, — это было его «прости». Грубое, сбивчивое, но настоящее.       Мы какое-то время молчали. Ночной воздух шевелил шторы. За окном кто-то ругался во дворе. На полу валялась его сумка, мои нервы и раскрытая книжка.       — Что дальше? — спросила я наконец. Бесполезно спрашивать "как мы это исправим", я не дура, это так просто не пересобрать.       — Дальше… — он посмотрел на меня, и в этом взгляде не было ничего геройского, только честность, от которой хотелось отвести глаза. — Я дойду до конца этого года, вытащу хвосты, которые уже не переносятся. Потом — уйду. От них. Это не делается одним звонком, но стоит попытаться. Даже у них есть двери, которые можно закрыть. Это будет грязно. Это будет больно. Но я не могу жить в двух комнатах одновременно. Тем более, когда одна из них — подвал.       — Уйдёшь? — повторила я, не доверяя ни его голосу, ни своему.       — Уйду, — сказал он. — Потому что иначе я сдохну. Или превращусь в того, кого я презираю. А тогда всё, что мои родители во мне любили исчезнет. И белый халат станет просто тряпкой.       Внутри меня что-то щёлкнуло, это не прощение, не утешение. Ясность. Я увидела его маленьким, с сияющими глазами, с этой упрямой верой в своё предназначение. И увидела его сейчас, с серой кожей, с руками, которые помнят больше крови, чем должны. Я не знала, что повлияет на исход. Наши разговоры или чьи-то звонки. Но знала, что этот разговор был нужен мне. Чтобы перестать строить в голове версии, где его нет.       — Я не прошу тебя меня жалеть, — сказал Ник. — Я прошу только… — он запнулся, сухо сглотнул, — если я начну снова вежливо врать тебе, бей меня. Сразу.       — С удовольствием, — сказала я. И это было почти улыбкой, но в голосе не осталось ни грамма мягкости.       Мы ещё сидели какое-то время, просто дышали. Он устал так, что любой ветер мог бы его свалить. Я устала так, что любые слова могли бы меня раскрошить. Но в этой усталости уже не было той страшной пустоты, от которой меня выворачивало наизнанку. Было знание. Грязное, неприятное, но наконец-то настоящее.       — Переоденься, — сказала я жёстко. — Ты воняешь хлоркой.       — Да, мэм, — усмехнулся он еле заметно.       Руки ещё дрожали. В груди колотилось, но уже не как истерика — как двигатель. Мы оба ещё не понимали, во что именно вляпались и насколько глубоко зашли. Не знали, где закончится эта ночь, и где начнётся следующая беда. Но впервые за долгое время тишина в квартире была не просто пустотой. Она стала пространством, в котором можно было говорить правду.       Мы проговорили почти два часа. Время потеряло очертания, и только потом я заметила, что за окном уже меняется свет. Почти шесть утра, то самое предрассветное Лос-Анджелесское утро, когда город на мгновение кажется чужим. Воздух холоднее, чем днём, и в нем пахнет мокрым асфальтом и океанской солью. Над крышами дома вспыхивали первые бледные полосы — смесь розового и бледно-золотого, плавно размытая остатками ночной синевы. Весь этот огромный город казался будто выдохшимся, опустевшим, застывшим перед началом нового дня.       Ник поднялся, провёл рукой по лицу и сказал, что пойдёт в душ. Дверь хлопнула, и я осталась одна на диване и спорила сама с собой. Рассказать ему? Сказать, что я давно знаю, кто главный кукловод? Что мы по сути ходим по одной тропе, только с разных концов?       Я представила его реакцию. Усталое лицо, глаза, в которых уже нет сил держать удары, и ещё один груз сверху. Слишком много правды за один раз может раздавить сильнее, чем ложь. И я поняла: нет. Не сегодня. Пусть эта ночь останется для него ночью признаний, но не новым страхом. Я скажу... Когда-нибудь потом. Когда он будет готов. Когда я смогу выдержать его взгляд.       — Алекс? — голос Ника выдернул меня, будто щёлкнули по нерву. Я подняла голову: он стоял в дверях ванной, волосы ещё мокрые, плечи обмотаны полотенцем.       Я встала, накинула куртку и сказала, стараясь, чтобы голос звучал ровно:       — Я пойду домой. Всё равно уже рассвет. А ты… тебе надо хорошенько выспаться.       Он хотел что-то ответить, но только кивнул, и в этот кивок вместилось больше усталости, чем в его двухчасовой рассказ.       Я вышла на улицу, и утренний холод ударил в лицо. Город медленно просыпался, но для меня это было похоже на спасение: вдыхать воздух, который ещё не успели испортить дневные голоса.

***

      Аэропорты всегда действовали на меня одинаково: будто внутри включали дополнительный мотор, и все чувства становились в два раза громче. Люди с чемоданами, табло с мигающими надписями «Arrived» и «Delayed», запах кофе, который почему-то одинаков во всех залах ожидания мира.       Я стояла у ограждения, держала в руках телефон, проверяла каждые три минуты номер рейса, хотя уже знала, что он прибыл по расписанию, и ловила себя на том, что сердце колотится, как перед выходом на сцену.       Маму я не видела несколько месяцев, и эта встреча казалась почти нереальной. В голове крутились воспоминания, которые всплывали без предупреждения. Как я, ещё ребёнком, стояла в точно таком же зале, мы с папой ждали её, когда она возвращалась с какой-то командировки. Она тогда улетала с коллегами на какую-то олимпиаду как сопровождающий педагог. Я помню, как дрожала, стоя у стеклянной перегородки: все дети вокруг уже успели обнять своих родителей, а моей всё не было и не было. И вдруг среди потока людей, с бумажными пакетами и рюкзаками, я увидела её, уставшую, но улыбающуюся, и бросилась навстречу. Мы тогда чуть не уронили чемодан, когда она схватила меня на руки.       Эта картинка всплыла так ясно, что я даже почувствовала запах её духов, тот самый, сладковатый, с ноткой жасмина. Я стиснула телефон в ладони и уставилась в стеклянные двери, из которых выходили пассажиры.       И вот она. Я узнала её мгновенно, хотя вокруг десятки людей сновали туда-сюда. Высокая, чуть утомленная долгим перелётом, в светлом пальто, волосы собраны в низкий пучок, но несколько прядей выбились и мягко обрамляли лицо. На ней не было ни капли макияжа, и всё равно она выглядела ухоженно, по-своему спокойно красивой. В её глазах тот самый зелёно-карий оттенок, который достался и мне, только у неё они казались мягче, теплее. Она шагнула ко мне с улыбкой, и я вдруг поняла, что вижу не просто мать, а женщину, которая, как и я, несёт свои тайны и усталость, но всё равно держит спину прямо.       Я шагнула вперёд, и в следующий миг мы уже обнимались. Мама пахла холодным воздухом с трапа и своей неизменной смесью духов и книг — всегда казалось, что бумага въедается в её одежду.       — Ты похудела, — сказала она, чуть отстранившись, чтобы посмотреть на меня.       — Ты тоже, — ответила я и засмеялась. — Самолёты, видимо, съедают по килограмму.       Мы вместе взяли её сумку и пошли к выходу. Я поймала своё отражение в стекле и заметила, что улыбаюсь шире, чем за последние дни.       Такси подъехало быстро. Внутри мы сели рядом, и я поймала себя на том, что всё время поглядываю на неё, как будто проверяю: правда ли она здесь, не привиделась ли.       — Ты не устала? — спросила я.       — Устала, конечно, но это приятная усталость, — ответила она и посмотрела в окно. — Я всё время думаю, как ты тут, одна. Я рада, что приехала.       Дорога тянулась привычными улицами, но я воспринимала их как будто по-новому, через её любопытный взгляд. Вряд ли город особо изменился с их переезда, но она наверняка цеплялась за маленькие детали, которые потихоньку начинали делать этот город другим.       Мы заехали сначала ко мне. Мама вошла первой, и я заметила, как она замедлила шаг уже в прихожей, будто хотела разглядеть каждую мелочь. Она сняла пальто, повесила его на крючок и остановилась в гостиной. Я вдруг посмотрела на свою квартиру её глазами: книги на полках, кружки на столе, лампа с мягким светом, плед, брошенный на диван. Всё то, что я давно перестала замечать.       — Уютно у тебя, — сказала мама, и в голосе было что-то большее, чем обычная вежливая похвала. — Тепло. Знаешь, иногда заходишь к людям — и сразу чувствуешь: здесь просто стены, а у тебя… дом.       Я только пожала плечами, скрывая, как внутри у меня кольнуло от её слов.       — Ты сама всё обустроила?       — Ну да, потихоньку. Сначала было пусто, но потом… — я махнула рукой в сторону полок. — Вот так и набралось.       Мама прошлась по комнате, пальцами провела по книгам, остановилась возле рамки с фотографией, где мы с Ником в детстве сидим на ступеньках у подъезда. Улыбнулась.       — Тут твой характер, — сказала она. — Всё на своём месте, но с лёгкой небрежностью. Вещи живые, всё про тебя. Мне нравится.       От этих слов стало странно тепло. Я вдруг вспомнила, как когда-то она точно так же пришла в мою первую съёмную комнату после колледжа — четыре стены, матрас и столик из икеевских обрезков. Тогда она промолчала, только принесла покрывало и повесила шторы. А теперь сказала.       Мы оставили её вещи и вышли гулять.       День был ясный, прохладный. Мы пошли пешком по городу. Я показывала ей всё подряд: кофейню, где я иногда зависала перед студией, магазин пластинок, где недавно спорила с продавцом про первую запись роллинг стоунз. Мама слушала с вниманием, иногда задавала вопросы, иногда смеялась.       — Никогда бы не подумала, что ты станешь такой городской, — сказала она, когда мы вышли к парку. — Ты всегда любила сидеть дома с книжкой.       — Я и сейчас люблю, — усмехнулась я. — Просто город никуда не денется, его надо приручать.       Мы зашли пообедать в маленькое кафе с большими окнами. Я заказала пасту, мама — салат и чай. Она рассказывала о своей школе в Орегоне: про девочку, которая пишет стихи, но никому не показывает, про мальчишку, который читает быстрее учителей. Говорила с такой теплотой, что я на секунду представила её в классе, как она стоит у доски и терпеливо объясняет очередную задачу.       После обеда мы пошли дальше. Я показала ей студию — снаружи, конечно. Мы остановились у входа, и я сказала:       — Вот здесь я провожу половину жизни.       — Половину? — мама усмехнулась. — А я думала девяносто процентов.       Мы смеялись, и в этот момент я почувствовала, как будто время откатилось назад. Я снова была подростком, который рассказывает маме, что она заняла первое место на школьном конкурсе. Разница только в том, что теперь всё было крупнее, громче, серьёзнее. Но ощущение осталось тем же: она слушает и верит.       Мы долго гуляли, заходили в магазины, рассматривали витрины, обсуждали всякую ерунду. Она то и дело брала меня под руку, и я чувствовала, как легко и естественно становится рядом с ней.       К вечеру небо потемнело, и фонари зажглись раньше обычного. Я посмотрела на часы.       — У меня репетиция, — сказала я. — Генеральная. Завтра концерт.       Мама кивнула, будто знала это заранее.       — Хочешь, поехали со мной? — добавила я. — Посмотришь.       — Конечно, — ответила она, и глаза её блеснули. — Как я могу пропустить?       Мы поймали такси и поехали в студию. Я смотрела в окно и думала о том, что этот день, проведённый с ней, оказался именно тем островком, которого мне не хватало последние недели. И впереди было ещё то, ради чего всё это вообще затевалось — сцена.       Мы приехали чуть раньше, чем я ожидала. Такси остановилось у знакомого входа, и, как только мы вошли, на меня сразу накатила волна звуков — гул колонок, ритм баса, чей-то смех изнутри.       Мама шла рядом, и я уловила, как её взгляд метался по фасаду, по афишам, где моё имя стояло рядом с чужими, громкими. Я прикусила губу, не из-за того, что стеснялась, а скорее потому, что впервые увидела всё это через её глаза. Для неё я всё ещё, наверное, та маленькая девочка, которая любит дурачиться.       — Вот тут, — сказала я, подталкивая дверь. — Тут мы и живём.       Мы вошли, и привычный шум ударил в лицо: голос Кэсси, которая кому-то объясняла что-то про свет, реплики Рэнди, щёлканье аппаратуры.       Мама замедлилась. Я заметила, как она рассматривает всё: людей с наушниками и планшетами, стопки кейсов, кабели под ногами. Она даже чуть-чуть отступила в сторону, будто боялась помешать.       — Тут как улей, — сказала она. — Все заняты, но каждый знает своё место.       — Ага, — усмехнулась я. — Точно.       Мы прошли к сцене. Свет уже бил прямо в глаза, репетировали настройку прожекторов. Зал был пустой, и именно поэтому выглядел страшнее, чем полный: одинокий танцпол, ряды кресел, уходящие вверх, будто зубы гигантской пасти.       Я вышла на сцену, проверила микрофон. Голос эхом ударил обратно. Мама села в первый ряд, сложила руки на коленях и смотрела так, будто всё происходящее — это спектакль только для неё.       — Ну что, поехали? — крикнул Клинк откуда-то сбоку. — Алекс, давай сет с начала!       Музыка ударила мощно. Я поймала ритм, шагнула в свет, и тело само вспомнило всё, что мы вытачивали последние недели: движения, акценты, паузы. Голос шёл чётко, но я чувствовала — это ещё не концерт, это как репетиция дыхания перед настоящим прыжком.       Мама сидела, не моргая. Я ловила её взгляд между прожекторами и ощущала, что у меня вырастают новые силы.       Песня за песней, движение за движением. В какой-то момент я перестала думать о тексте и музыке, всё шло автоматически. Голова же работала в другом направлении: вспоминала вчерашний разговор с Ником, его глаза, его признания. Я пыталась заглушить это шумом барабанов, но оно возвращалось.       Когда сет закончился, в зале хлопнули несколько человек — Клинк, Рэнди, ещё пара техников и, конечно, мама. Я улыбнулась, вытерла лоб рукавом.       — Очень хорошо, — сказал Клинк. — Но завтра нужно, чтобы было идеально. Отдохни сегодня, нужно накопить силы.       Я кивнула, хотя внутри хотелось сказать ему: «Я не аккумулятор».       Мы сделали ещё два прохода. Мама всё время оставалась в зале, не уходила, даже когда ей предлагали пройти за кулисы. Она сидела прямо, смотрела внимательно, как будто боялась пропустить что-то важное.       После третьего сета я вышла в зал, чтобы перевести дыхание. Мама поднялась мне навстречу, её глаза светились так, будто она только что посмотрела лучший фильм в жизни. Она что-то сказала про то, что настоящая сцена начинается именно здесь, я улыбнулась, кивнула, но уже думала о другом.       — Я сейчас, — сказала я ей, — пойду кое-что уточню по звуку. Сиди, не уходи.       Она кивнула и снова опустилась в кресло.       Я свернула в коридор за кулисами, шла прокручивая в голове список, что нужно уточнить по свету. В какой-то момент поймала себя на том, что думаю не о прожекторах, а о маме, сидящей в зале, и о том, как она смотрела на меня. Я даже улыбнулась — и тут резко остановилась.       Он стоял впереди, у стены, будто ждал, хотя я знала: он не ждал именно меня. Просто был здесь. Вода в бутылке блеснула в его руке, волосы упали на лоб, очки съехали на нос.       И взгляд — прямо в меня.       Я споткнулась о собственный шаг, но вместо того чтобы пройти мимо, вдруг выдала, даже не подумав:       — Ну конечно. Куда же без тебя.       Слова прозвучали язвительно, и я сама удивилась, как резко.       Роуз чуть приподнял бровь, но не пошевелился.       — Это сейчас претензия или приветствие?       — А ты сам как думаешь? — я скрестила руки на груди, чувствуя, что завожусь всё сильнее.       Он сделал глоток воды, пожал плечами.       — Думаю, что ты устала и ищешь, на кого сорваться.       — Отличная теория, доктор, — усмехнулась я. — Только вот совпадение: срываюсь я почему-то всегда на тебя.       — Потому что я рядом, — сказал он спокойно. — Я не прячусь.       — Да уж, заметно, — фыркнула я. — Ты всегда там, где тебя не ждут.       — Или там, где ты не хочешь меня видеть, — отрезал он.       Я на секунду замолчала. Хотела отшутиться, но вместо этого из груди вырвалось совсем другое:       — Ты понимаешь, что я... Я была не готова услышать правду так прямо, в лицо...       Он чуть наклонил голову, глядя на меня поверх очков.       — Понимаю.       — И именно от этого больно, — выдохнула я. — Не от того, что ты не прав. Оттого, что попал в точку.       — Слова всегда больно бьют, Алекс. Но ещё хуже быть лжецом или лицемером.       На секунду между нами стало тише, чем в пустом зале.       Я заметила, как его пальцы сжимают пластиковую бутылку так, что она хрустит. И это странным образом совпадало с тем, как у меня в груди всё сжималось.       — Знаешь, — сказала я, — иногда мне кажется, что ты специально ищешь мои слабые места.       — Я ищу правду, — ответил он. — А слабые места, это и есть правда.       Эти слова ударили сильнее, чем я ожидала. Я отвела взгляд, чтобы не показать, как сильно они задели.       — Можно было хотя бы промолчать, — парировала я. — Не обязательно каждый раз добивать.       — А ты бы хотела, чтобы я врал?       Каждая его фраза звучит как удар. Я сглотнула, стиснула зубы, но не отвела взгляда.       — Хотела бы, чтобы ты хотя бы раз попробовал быть мягче.       Он чуть усмехнулся краем губ.       — Не думаю, что смогу измениться, — произнес он, а затем задумчиво добавил, — хотя жизнь редко спрашивает.       Я почувствовала, как внутри снова всё сжалось, как на репетиции под прожекторами.       — Ты невыносимый, — сказала я тихо. — И всё равно оказываешься ближе, чем я хочу.       На секунду в его лице что-то дрогнуло, будто он хотел что-то ответить, но передумал.       Молчание повисло густым, как пыль в воздухе. И вдруг он двинулся вперёд.       Я не успела отступить, да и ноги будто приросли к полу. Он оказался так близко, что воздух между нами стал горячим, а я почувствовала запах его кожи — горечь сигарет, металл гитары, какой-то сухой аромат, который резал не хуже слов. Его пальцы коснулись моего подбородка, уверенно, чуть грубовато, приподняли вверх, заставив смотреть прямо в глаза. Жест был дерзкий, наглый, до боли личный, и от него по спине пробежал жар.       — Может, однажды ты научишься использовать правду, а не прятаться от неё, — произнёс он тихо, почти вполголоса, и уголок его губ дёрнулся в усмешке, но глаза не смеялись.       Он отпустил так же резко, как схватил, и шагнул прочь, даже не оглянувшись.       Я осталась в коридоре одна, и только гул от сцены, далёкий и глухой, возвращал к реальности. Щёки горели, ладони были влажными, дыхание сбивалось, как будто я пробежала марафон, хотя мы даже не двинулись с места. Я прижала пальцы к подбородку, туда, где секунду назад были его руки, и отдёрнула, словно обожглась — ненавидела себя за этот жест.       Что, чёрт возьми, это было?       Я пыталась выровнять дыхание, пройтись туда-сюда, но ноги были как ватные, и каждый шаг отдавался звоном в висках. Его слова всё ещё звенели — прямые, без прикрас, и именно поэтому невыносимо честные.       Чёртов Роуз всегда находит, куда ударить, и попадает точно в то место, которое я так старательно прячу от всех. Бесит, что он видит меня насквозь, будто я вся сделана из прозрачного стекла, и даже не старается отвести глаза. Я могу возводить стены, сколько угодно прятаться за ними, но он всё равно проходит сквозь, как будто этих стен никогда не существовало. Я всегда боялась правды, которую слышала внутри себя. А он брал её и вываливал вслух, не заботясь о том, что она рвёт изнутри. Он давит на самое больное, но не для того, чтобы унизить, не ради победы, а словно проверяет, выдержу ли я это давление. И в такие моменты я ясно понимаю: у меня нет выбора, кроме как сломаться или стать сильнее. Я злилась. На него. За то, что дерзкий, что всегда идёт напролом, что не даёт мне спрятаться. На себя. За то, что позволила этой секунде близости пробраться под кожу глубже любого укола.       Я прошла несколько шагов, зацепилась ногой за кабель, выругалась и остановилась. Слишком резко вытерла ладонью лицо, будто могла стереть с него и смущение, и злость, и дрожь. Но ничего не стерлось.       Гул музыки усилился — проверяли бас. Я глубоко вдохнула, заставила себя распрямиться, натянула на лицо привычную маску: ровное выражение, холодный взгляд.       Снова вышла на сцену и отбила ещё пару песен подряд, просто чтобы довести себя до изнеможения. Голос слушался, движения ложились в ритм, и на миг я даже поверила, что всё под контролем. Когда свет наконец погас, я почувствовала, как усталость навалилась сразу всем телом.       Такси везло нас через ночной город. Я смотрела в окно, мама рядом держала сумку на коленях и молчала. Словно знала: мне сейчас ничего не нужно, кроме тишины.       Дома мы включили свет, заказали еду и почти молча ели, разъезжаясь по дивану, каждый в своей половине. Потом разговор сам собой вернулся к завтрашнему дню.       — Ты готова? — спросила мама, глядя на меня с тем самым выражением, в котором всегда смешивались вера и тревога.       — Настолько, насколько вообще можно быть готовой, — я откинулась на подушки. — Тут, знаешь, как перед прыжком. Всё равно пока не прыгнешь — не узнаешь.       Она кивнула и чуть улыбнулась.       — Главное — не забыть, что это твой прыжок. Никто другой за тебя не сделает.       Я усмехнулась и потянулась за бутылкой воды, но руки оказались заняты коробкой с остатками лапши.       — Сходи, пожалуйста, посмотри там, на полке, — сказала я, — рядом с колонкой должна быть вторая бутылка.       Она поднялась. Я отвернулась к столу, думая о том, как завтра будет звучать первый аккорд, и уже в следующую секунду услышала, как мама замерла.       — Это что?.. — её голос был странный, будто его выдавили сквозь горло.       Я обернулась и увидела её. Она стояла возле полки, в руках держала пластинку. Ту самую. Та обложка, которую я убрала, думая, что спрячу и саму проблему.       Мама не двигалась. Пальцы сжимали край конверта так крепко, что побелели костяшки. Лицо застыло, как маска, и я впервые видела её такой, не растерянной, не сердитой, а будто отрезанной от всего, что происходило вокруг.       У меня внутри всё оборвалось. Мир будто сжался, звук пропал, остался только её взгляд, прикованный к винилу, и я.       — Откуда это у тебя? — тихо спросила она, и в её голосе не было ни тепла, ни гнева, только ледяное потрясение.       Я сидела, вцепившись в коробку лапши, и не знала, что делать с руками, с лицом, с этим воздухом, который стал слишком густым. В голове крутилось одно: чёрт, только не сейчас.       Я открыла рот, но слова застряли. Хотела соврать, что это случайность, что нашла где-то, что подарили, но даже мысленно звучало фальшиво.       — Мама… — начала я, но голос предательски дрогнул.       Она подняла на меня глаза, и в этом взгляде было всё — боль, воспоминание, что-то, что я пока не могла понять, но чувствовала каждой клеткой.       Я выдохнула, почти шёпотом:       — Чёрт.