November Rain

      Музыка сменилась. После первого сета Maroon 5 в зале стало чуть тише, а журналистов к этому моменту уже выпроводили. Теперь зал был только для своих. В воздухе повисла привычная послеконцертная расслабленность. Диджей поставил старый рок, и весь этот вечер вдруг перестал напоминать официальное мероприятие. Люди пили, смеялись, сидели прямо на ступенях, кто-то танцевал, кто-то спорил о чьей-то новой песне.       Я стояла рядом с баром и смотрела, как всё постепенно превращается в обычную вечеринку. Рядом официанты собирали пустые бокалы, народ фоткался на телефон, а в центре зала образовались небольшие компании, кто с кем успел затусить, кто с кем сойтись по градусу алкоголя.       Роуз находился где-то справа. Мои уши безошибочно определяют его голос… тот хрипловатый, с паузами между словами, будто он всё время курит и при этом не забывает улыбаться. Он стоял со Слэшем, Даффом, Бри и ещё кем-то из команды, чуть покачиваясь с бокалом, и смеялся так по-настоящему, открыто, без того прищура, что у него обычно перед камерами. От этого зрелища почему-то стало неловко. Он выглядел живым, своим, как будто весь этот вечер не имеет к нему никакого отношения. И я — тоже.       Я поймала себя на том, что жду хотя бы взгляда. Хоть мельком, просто чтобы убедиться, что он помнит, мы сегодня пара, пусть даже условная, пусть всё это игра. Но он не смотрел. Он что-то рассказывал, делал руками широкие жесты, смеялся так, что волосы падали на глаза. Иногда Слэш хлопал его по плечу, и всё казалось до обидного лёгким. Мне не нравилось чувствовать себя лишней, но и вписываться не получалось.       В груди становилось тесно, и я потянулась за бокалом. Не из жажды, а чтобы заглушить это нарастающее чувство тревоги, которое расползалось по телу, как ток. Холодный напиток помог ровно на пару секунд. Вкус казался липким, слишком сладким, как поддельная радость.       Я посмотрела на Роуза снова. Он что-то сказал, группа вокруг засмеялась. Он поднял бокал и кивнул кому-то через зал. Может, Клинку, может, ещё кому. Потом оглянулся и на секунду встретился со мной глазами. Взгляд. Без улыбки, без тени узнавания, будто я одна из тех, кто стоит вдоль стены и вожделенно наблюдает за каждым его движением.       Внутри что-то сжалось, и я сразу отвела глаза.       Наверное, это глупо, ожидать тепла от человека, которого ты сама то притягиваешь, то отталкиваешь, а потом и вовсе соглашаешься играть в парочку. А потом ещё обижаешься, когда он ведёт себя не так, как тебе нужно. Будто я сама не понимаю, что своими руками всё лишь запутываю: границы, намёки, химия, от которой не спрячешься.       Будто не я первая начала эту игру, а теперь сижу и жду, что он каким-то чудом будет читать мои мысли и угадывать, где правда, а где я пытаюсь казаться невозмутимой. И самое смешное, что каждый раз, когда он отвечает мне тем же, у меня внутри всё сжимается так, словно это мне самой вдруг стало нечего предложить в ответ.       У барной стойки пахло льдом и лаймами, здесь толклись все, кто ещё не успел прибиться к компании или те, кому пришлось их ненадолго оставить ради поддержания градуса. Каменная поверхность была холодной, шершавой у края, под ней тянулась блестящая латунная перекладина, на которую я вечно натыкалась ногой. Бармен шевелился молча, отмеряя всё на глаз, и работал с такой точной, почти ленивой плавностью, что на него хотелось смотреть, как на танцора. Ни одного лишнего движения, только отработанная красота каждого жеста.       Слэш появился рядом, как будто из воздуха. На нём уже не было пиджака, рубашка расстёгнута почти до груди, его роскошные кудри немного прилипли к виску. Он кивнул бармену, показал на бурбон, и, пока ему наливали, бросил взгляд на меня.       — Как дела? — прозвучало от него даже почти по-дружески.       — Нормально. Немного устала.       — Ну… устать тут несложно, — усмехнулся он. — Хотя вон Стивен уже второй час доказывает всем, что ещё очень даже ничего. Не верь ему, он практически в ноль.       Бармен поставил перед ним стакан. Слэш отпил, коротко выдохнул, будто обжёгся, и снова посмотрел на меня:       — Слушай, Роуз сегодня прям хорошо так поддал. Пока он ещё в порядке, но уже на грани.       — И как долго занимает переход этой грани?       — Минут тридцать, — сказал он. — Может, меньше. Потом начнёт огрызаться на всех подряд и строить из себя короля вечера.       Я тихо выдохнула.       — Держись с ним поаккуратнее, — сказал он тише. — В группе все в курсе, что эта ваша пара — чисто рабочие приколы. Но если он переберёт… может ляпнуть что-то неприятное. Когда он пьяный, он вообще не думает о чувствах других людей.       Он посмотрел чуть внимательнее, будто оценивая, как я это восприняла.       — Если хочешь перевести дух, выйди во двор, — добавил он. — Там тише. У бассейна качели какие-то поставили. Народ туда почти не ходит.       — Спасибо за совет, — сказала я.       — Без проблем, — он кивнул и снова повернулся к бармену. Разговор закончился сам собой.       Я решила воспользоваться возможностью выдохнуть и неспешно вышла через боковую дверь. На улице пахло травой, спиртом и чем-то сладким, будто жгли ароматические свечи. Двор освещали гирлянды и редкие фонари, где-то плескалась вода в бассейне.       Во дворе было ощутимо холоднее, чем я рассчитывала. Вроде Лос-Анджелес, кажется, что вечное лето, но декабрь брал своё, и воздух уже тянул прохладой, особенно здесь, подальше от общего тепла. Я обошла по гравию фонтан, огляделась — в стороне, подальше от бассейна кто-то хохотал, а у стены дома сидела парочка, кажется, они что-то курили. Я выбрала скамейку, что ближе к кустам, где было тише и незаметнее.       Присела, потерла руки, достала телефон, чтобы занять чем-то пальцы. Пролистала чат с Ником, глянула сторис пары знакомых, потом зачем-то открыла свои старые черновики с заметками, внезапно добавила несколько пришедших на ум строк:       Мне надоело чувствовать себя не на своём месте в каждой грёбаной толпе,       будто каждый шаг, который я делаю, подстроен под чей-то чужой темп…       Через пару минут убрала всё обратно в карман, села ровно и смотрела вперёд. Голова начинала нудно гудеть, где-то в виске пульсировало слабое напряжение, и, кажется, пальцы уже перестали слушаться. Не то чтобы я замёрзла до дрожи, просто устала. Промёрзла внутри.       Я зябко потерла руки, вдохнула прохладный воздух и снова уставилась в телефон. Снова вернулась к чату с Ником.       Долго смотрела на пустую строку, как будто пару слов могли расставить внутри хоть что-то по местам.       Набрала первое, что пришло в голову:       Алекс: Как ты себя чувствуешь?       Ответ пришёл почти сразу, будто он и правда ждал чего-то от меня.       Ник: Нормально. А ты?       Я прикусила губу. Хотелось написать, что меня мутит от этого вечера, что в голове шумит, и что я чувствую себя так, будто мне семнадцать, и я снова вляпалась туда, куда не стоило. Но это бы заставило его переживать. Он и так переживает слишком много.       Поэтому я написала:       Алекс: Всё нормально. Я на ДР Клинка. Вышла подышать.       Он прочитал мгновенно.       Ник: Лицемерный вечерок?       Я уставилась на экран, почувствовав, как внутри что-то на секунду стало мягче, как же он хорошо всё понимает. Уголки губ сами дёрнулись вверх, слишком точное попадание.       Алекс: О, да. Все такие вежливые, что хочется голову в ледяную воду опустить. И может даже не свою.       Пауза на несколько секунд и сразу следующее сообщение.       Ник: Звучит как наказание. Принимай шампанское как обезболивающее.       Я уже улыбалась, глядя на экран, чувствуя, как его спокойный тон чуть сбивает тот нерв, что весь вечер ходит под кожей. Но решила перейти в чуть более серьёзный тон, потому что заголовки новостей будут для Ника сюрпризом.       Алекс: Слушай… мне нужно будет завтра с тобой кое-чем поделиться, а пока не воспринимай всё, что пишут телеграм-каналы за правду, хорошо?       Он прочитал почти сразу, но ответ пришёл не мгновенно, видно было, что он подбирает слова.       Ник: Окей. Но звучит так, будто ты опять вляпалась во что-то.       Я закатила глаза, хотя он этого не видел.       Прилетело следом:       Ник: И да, я умею фильтровать новости. Не переживай раньше времени.       Чуть более мягкий тон. Как всегда: спокойный, сдержанный, взрослый. Но всё равно чувствовалось, что он напрягся.       Алекс: Я расскажу. Просто не сегодня.       Ник: Хорошо. Буду смирно ждать звёздных новостей.       Я выдохнула, чуть опустив телефон ниже, потом всё же написала:       Алекс: У тебя самого всё в порядке? Я про твои дела… держишься?       Он ответил почти сразу, будто понял подтекст, но решил не нажимать на эту тему:       Ник: Нормально. Устал, но держусь. Ты тоже давай.       Сердце кольнуло так, будто я наступила на собственную рану. Он не стал спрашивать, что именно я имела в виду и это было похоже на него: не ворошить, если я не буду настаивать.       Я написала:       Алекс: Хорошо, если будет плохо — звони в любой момент.       Он прочитал.       Ник: Ок. Доедешь домой — маякни. Чтобы я не переживал.       Я глубоко выдохнула, заблокировала экран и спрятала телефон. Надо двигаться, пока не поднялось желание расплакаться на ровном месте и пожалеть себя. Захотелось найти какую-то тихую комнату, чтобы сесть, откинуться на спинку кресла, закрыть глаза. Я подумала спросить у Клинка, где можно чуть-чуть прийти в себя, но когда зашла обратно в дом, его нигде не оказалось. В зале шум, диджей заводил толпу, танцы, смех, я развернулась на месте и решила: поищу сама.       На втором этаже было тише. Музыка досюда едва доносилась, даже полы под ногами скрипели непривычно глухо. Я прошла по коридору, собираясь заглянуть в первую попавшуюся комнату, как вдруг услышала из приоткрытой двери знакомый голос. Бри.       — Он тебе звонил? — спросил женский голос.       — Да, — коротко ответил Клинк. — Сказал, хватит тянуть, пора переходить к следующему этапу.       — И как ты собираешься это провернуть?       — Легко. Обычное знакомство, новый человек в совете, ничего необычного.       — А она?       — Главное, не давить. Пусть всё выглядит естественно.       Бри усмехнулась:       — Как в тот раз?       — В какой?       — Когда ты сталкерил девочку. Боже мой, да у тебя талант, Алекс! Мне так повезло наткнуться на тебя в этом баре! — Бри едко усмехнулась, а затем добавила уже ровным тоном: — Она ведь до сих пор думает, что это совпадение, да?       Клинк вздохнул:       — И пусть думает. Тогда это сработало.       — Ты всё ещё гордишься этим? — спросила она.       — Я просто сделал то, что приказали.       Бри замолчала, потом тихо сказала:       — Тогда, может, и сейчас прокатит. Если она не начнёт закатывать скандалы.       Клинк коротко хмыкнул:       — Не начнёт. Надеюсь, она поймёт сразу, что закатывать уже поздно.       Меня как будто ударило в грудь. Я попятилась, стараясь не дышать, но всё равно задела плечом стену. Сердце колотилось так громко, что казалось, его услышат и за дверью. И вдруг кто-то коснулся меня за локоть.       — Осторожнее, — прошептала Кэсси. Я вздрогнула. Она стояла прямо за спиной, в полумраке, с тем же спокойным лицом, будто ждала, когда я обернусь.       — Ты всё это время была тут? — прошептала я, пытаясь совладать с дыханием.       Кэсси не ответила сразу. Только взглянула на меня с той холодной отстранённостью, от которой мороз пошёл по коже.       — Что ты здесь делаешь? — спросила она.       — Я… поднялась… — выдохнула я. — Хотела найти Клинка.       Она смотрела прямо, чуть наклонив голову.       — Нашла?       Я промолчала.       Пауза затянулась. Потом Кэсси тихо сказала:       — Что ты слышала?       — Ничего, — ответ сорвался быстрее, чем я успела подумать.       Она кивнула, будто так и ожидала. Сделала шаг к двери, постучала дважды и открыла.       — Можно? — произнесла она спокойно, как будто выполняла обычное поручение.       Из комнаты донёсся голос Майкла, приглушённый и равнодушный:       — Заходи.       Кэсси исчезла за дверью, и щель сразу закрылась, отрезав остатки света.       Я осталась одна. Воздух будто стал гуще. Всё, что я слышала минуту назад, било в виски так звонко, отчётливо. Я развернулась и пошла обратно вниз, почти на ощупь, стараясь не смотреть по сторонам, будто сам дом теперь был готов выдать меня. Шла быстро, на автомате. Хотелось уйти подальше. От этой двери, от голосов, от всего, что я только что услышала. Ступени под ногами казались чересчур громкими, и я старалась идти мягко, почти не касаясь перил.       Когда дошла до середины лестницы, внизу мелькнуло движение: женское платье, блеск волос, рука. Я машинально замерла.       В полумраке коридора стояла девушка в светлом наряде с открытыми плечами, одна нога выставлена вперёд. Она облокотилась на стену, чуть прогнувшись в пояснице, а над ней, почти касаясь лицом, находился мужчина. Низкий, бархатистый голос, хрипотца…       — Ты определённо талантливее, чем думаешь, — сказал он, и она тихо засмеялась, приглушённо, будто боялась спугнуть момент.       Он провёл пальцем по её щеке, потом взял прядь волос и медленно намотал на палец. Девушка откинула голову, глядя на него снизу вверх, положила ладонь ему на грудь. Я ещё пару секунд просто смотрела. Мозг отказывался складывать детали. Свет падал сбоку, из-за колонны, и я видела только профиль: волосы, плечи, изгиб руки, кольцо.       А потом он повернулся чуть ближе к свету.       Эксл.       Он что-то сказал и девушка снова засмеялась, он склонился к ней ближе, и их губы почти соприкоснулись.       Меня будто вырубило изнутри. Я стояла на лестнице, держась за перила, чувствуя, как пальцы цепенеют. Все звуки разом ударили по голове: смех, музыка, даже собственное дыхание. Хотелось сделать шаг, хоть какой-нибудь, но тело застыло как вкопанное. Пришлось приложить не мало усилий, чтобы хотя бы попытаться не быть униженной в этой ситуации.       Я спустилась не спеша, ровно настолько, чтобы они успели заметить. Девушка расположилась, облокотившись на стену, и хихикала, пока он, нависнув, что-то шептал ей в ухо. Его рука лежала у неё на бедре, другая продолжала крутить на пальце прядь волос. Она глядела на него с приоткрытым ртом, и вся эта сцена была такая откровенно хреновая, что хотелось рассмеяться от бессилия.       Я остановилась на пару ступеней выше и решила всё-таки нарушить эту идиллию:       — Тебя не смущает, что мы пришли сюда вместе? — спросила я, громко, почти спокойно.       Он поднял голову, заметил меня, ухмыльнулся.       — Принеси-ка нам пару коктейлей, милая, — сказал он девушке, не сводя с меня взгляда.       Она сразу пошла, хихикнув в полголоса.       Мы остались вдвоём.       Я сделала несколько шагов, подходя к нему, ближе.       — Ещё пять минут и ты бы трахнул её прямо здесь.       Он усмехнулся, провёл ладонью по лицу, словно стирая улыбку, и шагнул навстречу. Между нами осталось меньше метра.       — Камер нет, Алекс, — сказал он. — Шоу закончено. Я просто делаю, что хочу. Ты, кстати, тоже можешь.       — Угу. Только я не лезу в чужие штаны без разбора.       Он хмыкнул, склонил голову чуть набок, глаза блестели, не пьяно, а с каким-то озорством.       — О, это уже звучит как ревность.       — Не льсти себе, — парировала я. — Меня лишь раздражает, что ты даже несколько часов в роли выдержать не можешь. Хоть притворись, что тебя не тянет сорваться на первой юбке.       — Это у тебя называется профессионализм?       — Это у тебя называется импотенция самоконтроля.       Он тихо выдохнул, почти с усмешкой, и ещё немного приблизился. Наши дыхания смешались.       — Ну да, ты же у нас вся в терзаниях. Великая актриса, которая забыла, что всё это обычная постановка.       — А ты забыл, что даже в постановке можно играть с достоинством.       Он усмехнулся.       — Достоинство, серьёзно? В этом бизнесе? Алекс, ты слишком чувствительная для этой помойки.       — А ты слишком циничный, чтобы быть живым.       Он склонился ближе, почти вплотную, и тихо сказал:       — Вот за правду тебя и любят. Пока.       — А тебя — терпят, — ответила я.       На пару секунд мы замерли чрезвычайно близко, чтобы это было просто спором. Потом я резко повернулась и пошла мимо, чувствуя, как его рука едва задела моё запястье, будто по инерции.       Он не удержал. Только усмехнулся, я это услышала за спиной.       Вернувшись в зал, воздух вдруг стал невероятно плотным: тот же смех, те же разговоры, но теперь каждый звук словно вмешивался прямо в голову. Подошла к бару, взяла бокал и выпила всё залпом, потому что держать себя в руках уже было невозможно; поставила пустой бокал и тут же схватила новый. Я не думала о вкусе, не думала о приличиях, думала только о том, как не дать себе расплакаться на глазах у половины этого дерьмового собрания.       Пальцы крутили край салфетки. Нога подрагивала так, что я сама себя ненавидела за это. Нервный тик, классика. И в голове этот идиотский монолог: «Ну ты и дура, конечно».       Я слышала его, этот голос был внутри, и он не давал мне ни секунды покоя: зачем, на хрен, я полезла туда, зачем открыла рот, зачем позволила себе выглядеть ревнивой сукой.       Я ведь сама его отшила. Сама сказала, что это ошибка. И теперь? Теперь я стою, глушу шампанское и корчу из себя королеву драматического жанра.       Я всё время пытаюсь убедить себя: это не ревность. Да кому я вру? Но вслух я себе этого не говорю, я не хочу признать, что боль от того, что он может подойти к кому-то и разрешить себе всё, что он хочет, гораздо глубже, чем гордыня. Меня бесит не только то, что он с кем-то, меня бесит, что он делает это так, будто ничего между нами не было, будто я вообще ненужная помеха на его пути. Это бесит и от этого становится ещё хуже, и эта горечь начинает выпрыгивать изнутри, как будто что-то в груди рвёт на части.       Я прокручиваю наш разговор у себя в голове: его ухмылку, его «камер нет», его спокойный голос, как будто он имеет право переключать отношения. И мне хочется ударить. Не потому что я слабая или до одури влюбленная, а потому что он вынес мне нехитрую правду в лицо: для него это всё просто игра и работа, а я почему-то всегда беру это близко к сердцу. Я та, кто почему-то ждёт, а он — тот, кто действует. И это раздражает до чёртиков.       Хочу себе крикнуть: «Да гори оно всё огнём, мне пофиг», и тут же понимаю, что врать себе — идиотизм. Мне не пофиг, и это самое мерзкое. Я хочу быть выше, я хочу держать себя, не давать ему повода, не вестись на каждую провокацию, но я не могу притворяться настолько долго, как он может притворяться без усилий. Он умеет играть и выходить сухим из воды, а мне нужно три дня, чтобы перестать переживать один его взгляд. Вот оно, моё бессилие, не хочется его признавать, но оно есть.       А ещё, я сама же разрушаю своё спокойствие. Я сама неосознанно ставлю себя в позицию, где меня можно уколоть, и потом удивляюсь, что болит. Дура. Почему не пройти мимо и не сделать вид, что мне всё равно? Пережить это было бы гораздо легче, чем то, что происходит, когда я открываю рот. И это унизительно: я отшила его, а теперь ревную. Я говорю себе: «хватит», а внутри снова бурлит. Самое жуткое — это не он, это я, которая всё ещё реагирует, всё ещё хочет, чтобы он хоть раз сделал вид, что нас что-то объединяет, хоть на сцене, хоть в коридоре.       Я делаю ещё глоток. Пузырьки не помогают. Они только отсрочивают это ощущение подавленности. Я слушаю смех и понимаю: мне плевать на их веселье, меня бесит их смех, но почему-то я хочу, чтобы мне тоже было так легко и хорошо. Смешно? Да. Жалко? Да. Смешно и жалко одновременно. И я злюсь на себя из-за этого: на свою слабость, на свою неопределенность и нерешительность.       Я пробовала быть равнодушной, я пробовала притворяться сильной, я пробовала ставить дурацкие риторические ловушки, надеясь поймать его на чем-то. Но он умнее. Или, может, он просто холоднее. И это ещё хуже: он использует ситуацию, а я проигрываю в собственном спектакле. Какого хрена я вообще до сих пор думаю, что у меня есть преимущества? Я сама дала ему ключи к моему спокойствию, и теперь удивляюсь, когда он ими вертит.       Ненавижу этот момент, когда пытаешься объяснить себе, что всё под контролем, и одновременно чувствуешь, как тебя съедает изнутри. Хочу себя отшвырнуть в стену или дать смачную пощёчину. Очнись. Я хочу, чтобы меня не колебало, чтобы я могла подойти и сказать: «Делай, что хочешь», и уйти с высоко поднятой головой. Но я не могу. Потому что в глубине сидит этот идиотский страх: а что если всё закончится так, что мне придется остаться с этим ощущением до завтра? А что если завтра оно будет только сильнее?       Я ставлю пустой бокал и смотрю на него, на толпу, на свет, на лица, которые улыбаются, как мне кажется, фальшиво, ведь у них свои игры. Меня убивает мысль о том, что, в принципе, не стыдно ревновать, а отвратительно быть у кого-то на крючке, даже если ты сама когда-то зацепилась за него.       Наконец я выдыхаю. Глубоко. Тон голоса в голове затихает на секунду. Я не буду кричать. Я не буду устраивать сцену здесь и сейчас, потому что сцены — это его стихия, и я не хочу давать ему площадку. Я медленно поднимаю голову, прохожу взглядом по лицам и делаю то, что умею лучше всего: выхожу из роли раздавленной и надеваю маску счастливой гостьи. Но маска тонкая, и под ней дрожит всё, что угодно. Но это честно: я знаю, что мне нужно работать с собой, а не с ним; что мне нужно убирать в себе эту дурацкую потребность в подтверждении моей значимости через его внимание.       Впрочем, пока что я лишь сижу у бара и пью, и ругаю себя, и думаю, что завтра я начну чинить этот бардак. Сегодня я просто дура, и пусть это будет моё признание. Я проживу эту минуту, этот приступ идиотской ревности, и потом начну собирать себя обратно, по кусочкам, без его помощи.       Я опёрлась о стойку, глядя в своё отражение в бутылках, и выдохнула. В висках стучало, как будто кто-то барабанил изнутри. Вся злость, что только что бурлила, потихоньку начала отступать, оставив после себя мерзкое ощущение пустоты и липкого похмелья: морального, не физического. И в мыслях вдруг всплыл чужой голос, тот, что был за дверью: «Тогда сработало. Она решила, что всё случайно».       У меня в животе будто всё сжалось. Что значит сработало?       Блядь.       Я отвлеклась. Из-за этого идиота, из-за его грёбаной руки на чужом бедре, из-за его ухмылки, из-за того, что во мне опять что-то сработало, будто он до сих пор имеет право вызывать реакцию. Я отвлеклась и чуть не потеряла главное.       Я вспомнила тот бар: дешёвый, тесный, с липким полом и перегаром в воздухе. В тот вечер я была в хлам. Пела, потому что хотелось не думать. Голос сорван, голова плывёт, я почти не помнила ничего, кроме света от сцены и его взгляда. Спокойного, чуть заинтересованного, слишком уверенного, как будто он уже знал, чем всё закончится.       Потом утро. Я очнулась дома, с похмельем и с посторонним мужиком на кухне. Клинк. Спокойный, чистый, будто только что со съёмки. Сказал, что отвёз меня домой, потому что я была в отключке. Что услышал, как я пою, и не мог не подойти. Что у меня великолепный голос, что я должна этим заниматься.       Он оставил визитку.       А я… я ведь поверила. Поверила, что это случайность, что мне просто повезло оказаться рядом.       Теперь внутри всё холодело.       Сработало.       То есть он ждал? Искал?       Интересно, сколько раз он бывал в том баре до той ночи? Может, приходил в тот ресторан, где я работала официанткой, притворяясь клиентом? Смотрел, как я таскаю подносы, как у меня дрожат руки, когда я устаю?       Сколько месяцев это длилось?       Полгода? Год?       Он следил за мной?       Куда ходил? С кем говорил?       Почему именно я?       Неужели всё это было не ради музыки, не ради таланта, а ради Блэйка? Ради его долбаной мести?       Я провела ладонью по лицу… кожа холодная, как мрамор. В груди тесно, дыхание сбивается. Я не его «открытие». Я — проект. Расчёт. Чужая задумка.       Меня затошнило.       Не от шампанского, не от злости. От осознания.       Я вспомнила его фразы, все эти «ты особенная», «мир должен тебя услышать». Как легко они звучали тогда. Как ловко он подкинул их в нужный момент.       И как я, идиотка, проглотила это целиком.       Меня передёрнуло. Я обхватила себя руками, будто могла сдержать дрожь.       Из-за Роуза я отвлеклась от действительно важного. От того, что теперь всё вокруг оказывается ложью. Я выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается паника.       Что, чёрт побери, они задумали?       Я сидела у стойки, всё ещё не до конца понимая, что делать с тем, что только что узнала, когда кто-то тронул меня за плечо. Я дёрнулась так резко, что едва не пролила остатки шампанского. Сердце ухнуло в пятки.       — Эй, спокойно, — знакомый голос, ровный, чуть насмешливый. — Ты чего так испугалась?       Я обернулась. Клинк.       Он стоял совсем близко, в привычной безупречной рубашке, как будто не было этой пьяной, гудящей вечеринки, ни грома, ни суеты. В руках бокал с виски, в глазах абсолютное спокойствие.       Я сглотнула.       — Ничего, — сказала как можно ровнее. — Задумалась.       Он хмыкнул, отхлебнул из бокала и облокотился на стойку рядом.       — Понимаю. День рождения выматывает, даже если он не твой.       Я кивнула, стараясь не смотреть прямо на него. Внутри всё было натянуто, как струна. Каждый его жест, каждая фраза теперь звучали с другим подтекстом.       — Кстати, — продолжил он, будто между делом, — представляешь, прям в день рождения звонят сверху. Сообщают: у нас новый член совета директоров. В понедельник всем быть, без исключений. Новый человек хочет лично познакомиться со всеми участниками лейбла. С продюсерами, артистами, музыкантами… со всеми.       — Новый член совета? — переспросила я, пытаясь поддержать разговор. Голос почему-то сел.       — Ага, — сказал он, подмигнув. — Видимо, кто-то важный. Такие встречи просто так не устраивают. Но, говорят, мужик серьёзный, с деньгами, с подходом. Хочет лично прочувствовать атмосферу. Ну ты понимаешь.       Он усмехнулся и сделал глоток. Я кивнула, изображая лёгкую заинтересованность. Но внутри всё снова покатилось вниз.       Новый член совета директоров.       Познакомиться со всеми лично.       Это же не может быть он. Не может. Блэйк никогда не выходит из тени. Он действует чужими руками, всегда. Он бы не стал бы светить лицом. Это против его стиля.       Но если не он, то кто?       Кто настолько близок, чтобы ему подчинялись даже такие, как Клинк? Я почувствовала, как по спине прошёл холод. Бокал в руке снова задрожал.       — Всё нормально? — спросил Клинк, чуть склонив голову.       — Да, — ответила я, заставляя себя улыбнуться. — Просто думаю, что за человек.       Он пожал плечами.       — Скоро узнаем. Главное — прийти. И быть в форме, ладно?       Клинка кто-то позвал. То ли выпить, то ли потанцевать, я не расслышала. Он что-то коротко сказал мне на прощание, хлопнул по плечу и растворился в толпе. В ту же секунду свет в зале приглушили, и на сцену снова вышли Maroon 5.       Адам Левин сказал в микрофон, что они сыграют последние три песни, чтобы закончить вечер красиво. Толпа загудела. А я осталась сидеть, глядя в пустой бокал. Мысль крутилась в голове, не отпуская: он же не станет выходить из тени… правда?       Первые аккорды прокатились по залу: медленные, мягкие, будто специально, чтобы всё стало чуть сентиментальнее. Люди потянулись к сцене, по залу пробежал свет, но всё это было далеко от меня, будто за стеклом. Даже такая прекрасная песня не вызвала ни дрожи, ни радости, только глухую усталость.       Я смотрела, как вокруг смеются, как пары шевелятся в такт музыке, и чувствовала, что не могу даже пошевелиться. Всё, что происходило последний час, застряло внутри, как ком, и я не знала, куда это деть.       Когда последняя песня закончилась, зал взорвался аплодисментами. Кто-то поднял бокал, кто-то свистел, ведущий что-то прокричал в микрофон и тут включили обратный отсчёт: «Десять! Девять! Восемь!..»       Салют.       Все потянулись к выходу, кто на террасу, кто во двор. Я пошла за всеми. Не потому, что хотелось, потому что все шли.       На улице уже стемнело, воздух пах дымом и шампанским, в небе рвались фейерверки: синие, красные, золотые, зелёные, громкие. Люди ахали, снимали на телефоны, кто-то визжал, кто-то обнимался. Я стояла чуть в стороне, глядя вверх, и думала, что шум, наверное, придумали для того, чтобы никто не слышал, как у других внутри всё рушится.       Сбоку мелькнул знакомый силуэт.       Роуз.       Он был чуть поодаль, у перил, с сигаретой в руке, свет за спиной, лицо освещали вспышки фейерверков. Он поднял взгляд на небо, потом опустил и заметил меня. Я отвела глаза, но уже поздно — он видел.       Когда салют закончился, люди начали расходиться обратно в дом, кто-то кричал, что будем тусить до утра, кто-то уже заказывал такси.       Он двинулся куда-то, в сторону от толпы.       Я не сразу поняла, зачем иду за ним. Просто пошла. Наверное, потому что он был единственным, кто мог хотя бы что-то объяснить, хоть что-то прояснить. Или потому, что я до сих пор не могла выбить из головы ту сцену у стены.       Он свернул за угол террасы, туда, где темнее, где никто уже не стоял. Достал новую сигарету, чиркнул зажигалкой.       Я шагнула следом. Он услышал.       — А, вот ты где, — сказал он, не оборачиваясь. — Я уж думал, ты ушла.       — Ты знал? — вырвалось у меня.       Он повернулся. На лице лёгкая тень ухмылки, в глазах блеск, в руке сигарета. Пьяный, довольный, слишком спокойный, чтобы это было безопасно.       Он нахмурился.       — Чего?       — Что всё это подстава. Что я тут, потому что кто-то заранее всё решил. Что никакой удачи не было. Ты знал?       Он моргнул, сделал затяжку и усмехнулся, с дымом в голосе.       — Слушай, у тебя интересное хобби срываться без объяснений.       — Не издевайся, — я шагнула ближе. Голова гудела, но слова сами лезли наружу. — Ты же, блядь, здесь всех знаешь. Всех! Не мог не знать, как меня сюда протащили!       Он стряхнул пепел и посмотрел на меня с ленивой полуулыбкой.       — Алекс, я хреново понимаю, о чём ты. Но если хочешь сцепиться, давай без конспирологии.       — Не прикидывайся. — Я уже почти кричала. — Клинк, Бри, этот… их новый член совета директоров. Всё связано. И ты… ты просто был рядом, будто всё по-настоящему!       Он выдохнул и сделал шаг ко мне.       — Я был рядом, чёрт побери, потому что ты сама влезла в эту игру, — сказал он, чуть тише, но с нажимом. — Если бы я был частью их схемы, ты бы это почувствовала первой.       — Не переводи тему, — я сжала руки в кулаки. — Только скажи, ты знал или нет.       Он фыркнул, потушил сигарету, оставил её в пепельнице и шагнул ещё ближе, почти вплотную. От него пахло табаком, алкоголем и чем-то пряным, терпким, его дыхание обжигало кожу.       — Нет, не знал.       — Врёшь.       — А ты бредишь, — сказал он. — Серьёзно, что у тебя в башке творится?       — Иди к чёрту, — выдавила я, отступая. — Если не можешь ничего сказать, то просто не трогай меня.       Я хотела повернуться, но он перехватил меня за запястье. Не грубо, а лишь не дал уйти.       — Вот ещё, — сказал он тихо, с хрипотцой. — Либо ты сейчас нормально всё рассказываешь, что там услышала, либо не начинай этот цирк.       — Отпусти, — я дёрнула руку. Он не разжал ладонь.       — Не отпущу, пока не скажешь.       Я подняла глаза. Близко, слишком близко. Он был пьян, глаза чуть блестели, зрачки расширены, и в них было всё сразу: раздражение, усталость, страх и что-то ещё, от чего внутри всё сжималось.       — Ты напился, — сказала я тихо.       — А ты врёшь, — ответил он. — Но, знаешь, мне нравится смотреть, как ты врёшь. У тебя дрожит губа.       — Да пошёл ты, — прошептала я.       Он усмехнулся, всё ещё держа моё запястье.       — Может, и пошёл бы. Только ты сама не знаешь, чего хочешь. То бросаешься, то бежишь.       — Я просто не хочу быть частью вашей ёбаной игры, — выдохнула я.       Он качнулся вперёд, почти касаясь лбом моего виска.       — А поздно, — сказал он. — Ты уже в ней.       Его рука наконец разжалась. Я отступила, чувствуя, как колотится сердце.       — Иди к чёрту, — сказала я.       — Поздно, — повторил он, чуть усмехнувшись. — Я уже там.       Он глубоко вдохнул, пристально посмотрел мне в глаза, с лица пропал даже намёк на улыбку:       — Что ты, чёрт возьми, услышала?       Я попыталась успокоить дыхание, но слова всё равно выходили обрывками.       — Хорошо. Твой любимый продюсер и его пиар-подружка. Они обсуждали меня. — Я смотрела ему в глаза и чувствовала, как у меня дрожит подбородок. — Сказали, что всё это… что моё появление здесь… было спланировано. Что они выжидали момент, когда я созрею. Ты не представляешь, насколько это мерзко звучало.       Он нахмурился, будто не сразу понял смысл.       — О чём ты?       — О том, что никакой случайности не было! — сорвалась я. — Что Клинк не просто услышал, как я пою, он искал меня. Неделями. Месяцами. Может, дольше. Следил, приходил туда, где я работала, наблюдал, ждал, пока я сама окажусь в удобном месте. Они сказали, что всё должно было выглядеть естественно. Что я должна подумать, будто сама выбрала всё это.       Я говорила быстро, почти задыхаясь:       — А теперь, видимо, пора на следующую стадию. У них там новый член совета директоров. И что будет дальше, я даже боюсь представить.       Роуз долго молчал. Лицо стало жёстче, глаза — трезвее, чем пять минут назад.       — Клинк? — спросил он, наконец. — Он тебе это подтвердил?       — Нет, — я покачала головой. — Я подслушала. Они не знали, что я рядом. — Голос дрогнул, но я взяла себя в руки. — Майкл и Бри обсуждали, что им позвонил, думаю, Блэйк. Видимо, начал давить или подталкивать на какие-то действия.       Роуз выругался тихо, почти беззвучно.       — Потом Клинк лично сказал, что в понедельник знакомство с новым членом совета директоров, — продолжила я. — Что всем артистам быть обязательно. Что этот человек хочет прочувствовать атмосферу лейбла.       Я нервно сглотнула.       — Думаешь, я не поняла, кто это?       Он ничего не ответил. Только долго, пристально, слишком серьёзно смотрел на меня. И от этого становилось страшнее.       — Всё это не просто история про сделки, — сказала я. — Он всё знал. С самого начала. С того момента, как я вообще появилась. Когда я думала, что случайно встретила Клинка в баре, он уже, блядь, стоял за всем этим. Год. Два. Сколько он планировал это? Двадцать пять лет? С моего рождения?       Я смеялась тихо, неровно.       — Он что, больной? Какого вообще чёрта ему нужно?       Роуз сделал шаг ближе, но я не отступила.       — У него всегда есть причина, — сказал он. — И она редко имеет что-то общее, например, с деньгами.       — Да какая, к чёрту, причина? — сорвалось у меня. — Зачем устраивать это всё, весь этот цирк? Столько лет. Следить. Подтасовывать людей вокруг меня. Создавать, блядь, целый театр из чужих жизней.       Я стиснула зубы, чувствуя, как пальцы дрожат.       — Он просто… больной ублюдок.       — Алекс, — сказал Роуз. Голос у него стал тише, ниже. — Ты не представляешь, насколько далеко он может зайти.       — Отлично, — я фыркнула. — Теперь я, видимо, представляю.       Он замолчал, провёл ладонью по волосам и тихо сказал:       — Значит так: мы с этим разберёмся. Как? Хрен его знает, но разберёмся. Не обещаю чудес, но я в стороне стоять не буду. Только прошу, не строй из себя ту, кому помощь не нужна.       Он был так близко, почти вплотную и от этого его присутствия, какого-то ощущения ложной безопасности, становилось сложнее мыслить адекватно.       — Тебе нужно быть осторожнее, — сказал он. — Не оставаться одной. Не доверять никому.       — Даже тебе? — спросила я.       Он посмотрел прямо в глаза.       — Особенно мне.       Эти слова прозвучали тихо, но после них стало трудно дышать.       Я отвела взгляд, хотела шагнуть назад, но он перехватил моё запястье, легко, почти невесомо, как будто не хотел дать упасть.       — Отпусти, — сказала я.       — Не могу, — ответил он. — Ты дрожишь.       — Это не из-за тебя, — выдавила я.       — Ещё бы, — усмехнулся он хрипло, но в голосе уже не было привычной лёгкости.       Он ненадолго застыл в этом движении, а потом чуть приподнял мою руку. Аккуратно, медленно, почти рассеянно. Я даже не сразу поняла, что он делает, пока не почувствовала, как его губы коснулись кожи чуть выше ладони.       Не по-настоящему нежно, скорее упрямо, как будто он хотел проверить, позволю ли я хоть это.       Я застыла. Сердце будто ударило три раза подряд и остановилось. Тело не слушалось, и только мысль пронеслась, резкая, как пощёчина: какого, к чёрту, хрена ты себе позволяешь?       — Прежде чем касаться меня своими губами, — сказала я вслух, — неплохо бы помыть рот с мылом. После той непонятной девки.       Он усмехнулся, не отводя взгляда.       — Ревнуешь.       — Брезгую, — ответила я.       — Одно и то же, — сказал он, всё ещё держа мою руку. — Просто у одних это в горле застревает, а у других — в голове.       — У тебя уж точно где-то застряло, — я попыталась отдёрнуть руку, но он не отпустил.       — У меня всё честно, — сказал он. — Я пью, курю, целую, кого хочу. А ты… — он приблизился ближе, губы почти коснулись уха. — …делаешь вид, что тебе всё равно.       — Потому что мне и правда всё равно, — прошептала я, чувствуя, как внутри всё сжимается.       Он усмехнулся, качнул головой.       — Тогда почему дрожишь?       Я не ответила. Только смотрела на него, на этот тёплый, злой, пьяный, слишком близкий взгляд.       Всё во мне кричало: оттолкни, уйди, не поддавайся.       Но вместо этого я осталась стоять.       Он медленно отпустил запястье, будто разжал пальцы с усилием.       — Не бойся, — сказал он тихо. — Я всё ещё умею останавливаться.       — Великое достижение, — бросила я. — Можешь занести себе в резюме.       Он фыркнул, но на лицо вернулась кривоватая и уставшая улыбка.       — Ты невыносима, — сказал он.       — Ты омерзителен, — ответила я.       — Зато честно, — кивнул он. — В отличие от всех вокруг.       И в этом, как бы ни было противно признавать, была доля правды.       Не спрашивая, он наклонился ближе, чем следовало.       Щека скользнула мимо моей, дыхание коснулось кожи, и всё тело будто вздрогнуло изнутри. Его лицо чуть сместилось в сторону, а губы задели край щеки, затем уголок рта.       Секунда, и я уже не знала, дышу ли вообще.       — Эксл… — тихо, почти беззвучно.       — Что? — он говорил почти в волосы, и голос у него был хриплый, мягкий, опасно тёплый.       — Ты пьян.       — Ты тоже, — ответил он.       Роуз не отводил взгляда.       Потом, будто решившись, коснулся своими тёплыми, мягкими, чуть пересохшими губами моих губ. Осторожно, как будто проверял, не оттолкну ли я, как будто изучал, как будто не имел права, но всё равно делал это. Он не торопился. Я не двинулась. Сердце билось неровно, слишком громко. Поцелуй был короткий, можно назвать его даже трепетным, с привкусом вина и чего-то ещё, такого знакомого и неизбежного, но в нём не было ни грамма игры.       Он провёл рукой по моей щеке, большим пальцем едва коснулся кожи, и от этого движение стало каким-то невыносимо интимным.       Я почувствовала, как кончики его пальцев дрожат, и поняла, что он пьян не настолько, чтобы не помнить, что делает. Просто очень устал, чтобы сдерживаться. Он целовал меня тихо, с этой странной пьяной нежностью, в которой было столько тепла и растерянности, будто он сам удивился, как долго хотел этого.       Никакой спешки, только медленные касания, вдохи, запах, кожа. Каждое прикосновение будто спрашивало разрешения, и я не сказала «нет». Это не был поцелуй между врагами, не между коллегами, не между кем-то, кто ищет случайный повод.       Это было что-то другое… такое редкое, почти случайное, как будто два человека, давно идущие своим путём, на секунду нашли общий ритм и забыли, почему должны держаться подальше друг от друга.       И когда он наконец отстранился, у меня перехватило дыхание, будто он забрал его с собой.       Он устало усмехнулся, не убирая руку с моего лица, глаза полузакрыты:       — Этот рот, — сказал он, — не касался той девки.       — Почему я должна тебе поверить?       — Можешь не верить, — тихо. — Но считай это извинением.       Он притянул меня ближе и поцеловал снова, но жаднее, сильнее, будто не мог насытиться, будто в этом поцелуе хотел доказать себе, что я настоящая, что всё, что между нами происходит, не придумано.       Губы такие настойчивые, всё глубже, всё ближе. Его ладонь скользнула по моей спине в сторону талии, медленно, как будто запоминая каждую линию, каждый вдох.       Пальцы нашли место у основания шеи, задержались там, и я почувствовала, как по телу пробежала волна, тихая, но неумолимая, будто кто-то выключил звук внутри меня, который ещё недавно доказывал мне, что я смогу не вестись на него.       Он прижимал меня сильнее, но не грубо, просто так, чтобы я чувствовала его, его движение груди, биение сердца, каждое напряжение мышцы. Я потянулась навстречу, сама не замечая, как, и в этом было что-то безумное, почти трезвое в своей откровенности.       Шампанское отдавало теплом где-то под кожей, голова кружилась не от алкоголя, а от того, как близко он был, как без стыда и сомнений этот миг стал нашим общим.       Он чуть отстранился, губы ещё касались моих, дыхание вырывалось рывками. Я видела, как его зрачки расширились, как в них блеснуло что-то хищное и уязвимое одновременно. Он медленно провёл пальцем по моей щеке, вниз к подбородку, будто проверяя, не исчезла ли я.       А потом снова потянулся ближе, и я сама прижалась в ответ. Поцелуй стал длиннее, глубже, будто не было ни времени, ни пространства, только этот воздух между нами, обжигающий, пьяный, как сама ночь.       Каждое движение рта отзывалось в груди, каждый вдох — внизу живота. Он поймал ритм, и я ответила тем же, уже без остатка самообладания, без слов, без защиты.       Всё перемешалось: тепло кожи, тяжесть его ладоней, вкус алкоголя и сигарет, дрожь от лёгкого укуса, слишком мягкого, чтобы быть болью, и слишком чувственного, чтобы не быть правдой.       В какой-то момент он отстранился, не уходя далеко, прижался лбом к моему, дышал тяжело, прерывисто.       — А сейчас ты не считаешь это ошибкой? — Хрипло и с лёгкой издёвкой сказал он.       Я рассмеялась коротко, нервно, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле.       — Мы оба пьяны.       Он усмехнулся:       — Значит, никто никому ничего не должен?       — Никто никому ничего не должен, — повторила я, и он снова коснулся моих губ, уже сильнее, так, что я почти потеряла равновесие.       Руки, дыхание, движения: всё стало единым, живым, безжалостным.       Он целовал, как будто хотел стереть между нами всё, что было раньше: боль, обиды, недосказанность. И на миг мне показалось, что у него это получилось.       Его губы стали жёстче, требовательнее, и обнимал меня так, будто хотел забрать весь кислород, который ещё остался. Потом Эксл провёл языком по моим губам и смело забрался глубже, требуя больше, отчего моё сердце стремилось вырваться из грудной клетки.       Он двигался неторопливо, но нагло. Исследовал, пробовал, провоцировал, словно хотел узнать, где именно у меня заканчивается самообладание. Каждое его движение становилось глубже, влажнее, настойчивее, и я чувствовала, как это тянет меня внутрь, как тело само отвечает, как пальцы цепляются за его плечи, пытаясь удержаться.       Я ощущала это так сильно, что у меня дрогнули колени, как будто Роуз хотел забрать себе каждую мысль, каждый звук, каждую попытку сопротивления. И я позволила ему, потому что это было слишком хорошо, слишком сильно, слишком давно нужно.       Когда он остановился, глаза были серьёзные, почти трезвые.       — Видишь, — сказал он тихо, — можно и без трагедий.       Я улыбнулась, не открывая глаз.       — Пока, — выдохнула. — Завтра всё вернётся на место.       Он чуть приподнял моё лицо, большим пальцем коснулся губ, провёл медленно, будто хотел оставить след.       Я знала, что если скажу хоть слово, всё это оборвётся, поэтому просто молчала. Он смотрел на меня, пальцы всё ещё у лица, взгляд упрямый, тёплый, нежный. Между нами было то мгновение, когда всё уже случилось, но ещё можно сделать вид, что нет.       Он улыбнулся. Медленно, как будто пробуя слова на вкус. И тихо сказал, почти шёпотом, не отводя взгляда:       — Поехали ко мне.