November Rain

      — Поехали ко мне? — сказал он так просто, будто предлагал мне выпить ещё бокальчик.       Я замерла, глядя на него чуть дольше, чем следовало, пытаясь понять, действительно ли он это произнёс, или мне послышалось. После всех наших сегодняшних перепалок, после моего дурацкого приступа ревности, после этих чёртовых поцелуев… Но он стоял абсолютно спокойно, глядя прямо на меня, не отводя взгляда и даже не моргая лишний раз, и я, потеряв остатки разума, выдала:       — Зачем?       И тут же услышав собственный голос, поняла, как феерически тупо это прозвучало, и попыталась хотя бы взглядом сгладить неловкость, которая мгновенно вспыхнула внутри, расползаясь слишком быстро, как будто я допустила ошибку, которую уже поздно исправлять.       Он слегка приподнял бровь, не то удивляясь, не то притворяясь, ожидая любой реакции, но не подобного вопроса, и, выдержав паузу, в которой я молила о чуде отменить своё же гениальное высказывание, произнёс с тем ровным, чуть сухим тоном:       — Да знаешь… У меня там кран слегка подтекает, лампочку надо вкрутить и ещё лежит нерешённый кроссворд с прошлого вторника. Задолбался всё в одиночку делать. Поможешь?       Он говорил это абсолютно ровно, без улыбки, но его глаза при этом выдали ту самую насмешку, которую он не стал оформлять в словах, и именно эта насмешка: не злая, немного язвительная, тихая, контролируемая — сделала момент ещё более странным.       Я уже хотела скрыться в собственном стыде с головой, потому что понимала: да, я сама всё испортила этим идиотским «зачем», сама же попыталась сгладить, сама же подлила масла, а теперь стою и выгляжу так, если бы меня застали без сценария на прямом эфире.       — Да-да, очень смешно, — пробормотала я, нервно дёрнув плечом, словно могла таким образом стряхнуть с себя всю эту идиотскую неловкость. — Забей.       Он некоторое время просто смотрел на меня. Не с издёвкой, а с тем вниманием, которое делает ситуацию только хуже, потому что от него внутри всё дрожит сильнее. Его взгляд скользнул по моему лицу. Спокойно, без спешки, будто он решал, стоит ли сейчас добивать мою самооценку ещё одной острой репликой или всё-таки проявить то странное милосердие, которое иногда в нём проскальзывает.       И вместо слов он сделал шаг ко мне.       Тихий, уверенный.       Его рука поднялась, касаясь моей щеки тыльной стороной пальцев — не ласково, нет, а так, как если бы он мысленно поправлял мне выражение лица: успокойся, хватит паниковать, дыши нормально. И именно от этого лёгкого касания у меня внутри снова коротнуло током.       Он наклонился чуть ближе, ровно настолько, чтобы я услышала его дыхание.       — Ты умеешь превращать простые вещи в катастрофу, — сказал он тихо, без осуждения, скорее констатируя факт, как если бы давно это обо мне знал.       Я шумно выдохнула.       — Спасибо. Умеешь поддержать.       Уголок его губ слегка дрогнул в намёке на улыбку.       — Хватит думать, — сказал он спокойно. — Просто поехали.       И прежде чем я успела возразить или включить мозг, который умолял меня не делать этого, Эксл взял меня за руку. Легко, казалось, это происходило между нами каждый день, будто наши руки никогда и не расплетались.       Движение было настолько естественным, что я даже не среагировала, а лишь пошла за ним, потому что сопротивляться казалось каким-то неправильным жестом, нарушением той хрупкой, странной, невнятной логики, которая связывала нас последнее время.       Он повёл меня к выходу. Уверенно, чуть быстрее, чем нужно и моей главной задачей было идти ровно, не давая алкоголю выдать, что в какой-то момент я утратила контроль над собственным телом и теперь буквально собираю себя на ходу. Мы шли через коридор, где ещё оставались люди, и внезапно из-за угла появился Клинк.       — Уже уходите? — спросил он, улыбаясь так, как в обычный конец вечера, ничем не отличающийся от любого другого. — Спасибо, что пришли. Рад был вас видеть.       — Конечно, — ответил Роуз, не замедляя шага. — Приехали вместе и уедем так же. Негоже бросать свою возлюбленную на этом празднике жизни.       Он сказал это с какой-то ленивой, но точной интонацией, и я, уловив театральный оттенок в его голосе, попыталась сделать вид, что меня это не цепляет, хотя внутри всё дрогнуло, потому что он умудрялся произносить подобные фразы так, чтобы над ней можно было одновременно посмеяться и поплакать.       Клинк только ухмыльнулся, пожелал нам доброй ночи и отошёл, не задавая вопросов. И в этом, кстати, тоже была странная поддержка: было ощущение, что он оставил нас внутри нашего маленького хаоса, не вмешиваясь и не пытаясь что-то понять.       Такси подъехало почти сразу. Роуз открыл мне дверь, делая это уверенно и невозмутимо. Я устроилась на сиденье, чувствуя, как пальцы едва заметно дрожат, а он, обойдя машину, сел рядом.       Когда такси тронулось, я поняла, что тишина внутри салона тянется куда дольше, чем кажется, и что сидеть рядом с ним в этом небольшом пространстве намного сложнее, чем я ожидала: алкоголь внутри смешивался с тревогой и каким-то странным предвкушением, которое я пыталась игнорировать, но оно всё равно поднималось, а я осознавала, что сопротивляться бесполезно.       Пока машина медленно выруливала со стоянки, я пыталась сидеть ровно, смотреть в окно, делать всё, что угодно, лишь бы не возвращаться мыслями к своему же «зачем», которое теперь стучало в голове. Я слышала в нём собственное волнение, собственную растерянность, этот нелепый, слишком честный испуг, который вырвался наружу раньше, чем я успела спрятать его под привычной бронёй.       Мне казалось, что я этим вопросом не просто споткнулась, а открыла перед ним все свои слабые места, позволив увидеть, насколько меня выбило из равновесия то, что он предложил и от этого осознания, внутри всё неприятно сжималось, будто я неосознанно призналась ему в чувствах. Казалось, что я сама же раскрыла карты, сама продемонстрировала, насколько он на меня влияет, насколько легко сбивает дыхание одной фразой; и я сидела рядом с ним, делая вид, что мне абсолютно комфортно, хотя во мне всё кипело от желания выпасть из машины на полном ходу и бежать домой, лишь бы не оказаться разоблачённой ещё сильнее.       И чем тише было в салоне, чем ближе становилось его плечо, тем яснее я понимала: он наверняка смог это всё прочитать. Увидел и растерянность, и ступор, и ту секунду, где я выглядела как человек, которому сказали слишком важное, слишком личное, слишком опасное… и который не знает, куда девать собственные руки.       Особенно раздражало то, что теперь он, скорее всего, уверен: позвал меня просто потрахаться, а я уже сижу вся взвинчённая, смущённая, жду каких-то признаний. Мой дурацкий вопрос звучал так, словно мне нужно обсудить с ним наши планы на будущее, будто я требую каких-то объяснений от человека, который, по сути, предложил лишь хорошо провести время, без лишних смыслов. И именно этим своим поведением я идеально подтвердила образ влюблённой идиотки, которую он, конечно же, теперь видит. Честно говоря, от одной этой мысли меня передёргивало сильнее, чем от всего остального: я выдала себя гораздо больше, чем собиралась. И я даже не знала, что хуже: то, что он это заметил, или то, что я действительно на мгновение почувствовала то, что лучше бы никогда не чувствовать.       Я сидела, стараясь не дышать слишком тяжело, слушая, как двигатель ровно гудит где-то под нами, а в салоне, как назло — ни звука. Водитель, врубай любую чепуху, лишь бы не эта тишина, параллельно с которой я не прекращаю попытки разобраться в собственных мыслях, которые цеплялись одна за другую, не давая мне ни малейшей передышки.       Что я делаю.       Почему согласилась так быстро.       Хочу ли я этого на самом деле.       И что тогда будет дальше, когда утро вернёт нам обоим трезвость и необходимость смотреть друг другу в глаза.       Мы подъехали к его дому, и только тогда, выходя из машины и чувствуя, как он подаёт мне руку, чтобы я не цеплялась за дверцу, а затем аккуратно закрывает её, я подняла взгляд и увидела перед собой большой, шикарный дом, который, при всей своей явной дороговизне, не выглядел вычурным, а скорее спокойным и надёжным. Но дом меня не пугал, в отличие от того, что должно было произойти дальше.       Внутри дома стоял мягкий полумрак, тот самый, который не появляется специально, а образуется из-за привычки не включать верхний свет, оставляя только уютное, тёплое, приглушённое освещение.       Я вошла первой, чувствуя, как воздух внутри другого пространства меняется вокруг, и как от этого меня чуть накрывает новая волна тревоги: лёгкой, покалывающей, совершенно не похожей на страх, но очень похожей на то состояние, когда в крови держится градус, а голова пытается догнать происходящее разумом, который никак не хочет включаться.       — Проходи, — сказал он, не слишком громко, и я, сделав шаг вперёд, позволила себе осмотреть пространство так осторожно, боясь переступить какую-то невидимую черту.       Мне сразу открылась просторная гостиная с высокими потолками и широкими окнами, через которые тихо светился ночной город. В комнате стоял лёгкий табачный шлейф, переплетённый с сухим, чистым запахом древесины и свежей ткани. В центре комнаты стоял большой диван: глубокий, мягкий, явно из тех, на которые садятся и забывают о времени. На столе лежали всякие мелочи: стопка нот, пара медиаторов, пустой стакан из-под кофе, россыпь каких-то ключей и чеков. Чуть в стороне тянулась полка с винилом, заполненная разными изданиями, расставленными без строгой симметрии, но явно тем, кто действительно часто слушает музыку, а не выставляет коллекцию напоказ.       Я прошла чуть дальше, чувствуя, как шаги отдают в висках, и, остановившись у границы между прихожей и гостиной, поймала себя на том, что смотрю на диван, на стол, на незакрытую книгу, лежащую боком, и думаю не о расстановке мебели, а о том, как странно спокойно это всё выглядит по сравнению с тем, как я себя ощущаю и как представляла его дом.       Он зашёл следом, подошёл к выключателю, но свет включать не стал — только увеличил яркость подсветки по периметру комнаты, усилив тёплый оттенок.       — Можешь разуться, если хочешь, — сказал он, чуть обернувшись.       Я кивнула, хотя сама не поняла, кому, ему или себе, и медленно сняла обувь, поставив её к стене, стараясь не шуметь, будто громкий звук мог испортить хрупкий баланс этой минуты.       Он подошёл ближе, и теперь, когда мы оказались в тишине, где не было громкой музыки, голосов, лишних людей, я наконец услышала, как он дышит: ровно, немного глубже обычного, но без той торопливости, которая была у него, когда мы ссорились. И от этого мне стало чуть теплее, и чуть страшнее одновременно.       — Хочешь воды? — спросил он, проходя на кухню так, словно вообще не замечает той нервозности, которую я старалась держать под контролем. — Или… — он на секунду задержался, повернув голову ко мне, — или пока просто постоим?       Я сделала шаг ближе, ощущая под пальцами чуть тёплый воздух, который двигался от кухни, и, прежде чем успела подумать, ответила:       — Давай… постоим.       Он кивнул так же тихо, как и всю дорогу, и, облокотившись на край стола, посмотрел на меня чуть дольше, чем нужно человеку, который делает вид, что всё это обычный конец обычного вечера.       В этом взгляде не было давления. Не было ни просьбы, ни требования.       Только факт: мы здесь, вдвоём, и дальше что-то будет.       И именно от этого у меня перехватило дыхание куда сильнее, чем от всего алкоголя за ночь.       Я прошла чуть глубже в гостиную, не спеша, позволяя себе рассматривать пространство так, как смотрят на чужую территорию, в которую тебя пустили впервые: не с любопытством, а скорее с осторожностью, стараясь не выдать, что каждая деталь: от расположения ламп до того, как аккуратно смята подушка на диване, почему-то цепляет сильнее, чем должна. Дом выглядел не как музей, который показывают гостям, а как место, где действительно живут: здесь не было вылизанной декоративности, зато было много личных деталей, которые рассказывали больше, чем многие слова.       Роуз прошёл мимо меня, не касаясь, но оставляя ощущение близости просто потому, что пространство вокруг него словно меняло плотность. Он подошёл к небольшой колонке на тумбе, включил музыку: тихую, ненавязчивую, которая создаёт фон, но не затмевает собой тишину.       Я остановилась у одной из полок, рассматривая несколько случайных предметов, которые не походили на элементы продуманного интерьера: коробок от гитары, пара старых фотографий, какие-то бумаги, оставленные между делом, их явно собирались переложить, но позже. Двигаясь медленно, я ощущала, как уходит то первоначальное оцепенение, которое держало меня после его вопроса, и на его место приходит напряжённая внимательность, в которой мысли уже не путаются в панике, а складываются в аккуратные, хоть и нервные, ряды.       Он открыл шкафчик на кухне, достал два бокала, спокойно поставил их на стол, как сделал бы это для себя, а не потому что я здесь, и, открывая бутылку, бросил короткий взгляд в мою сторону. Не оценивающий, не проверяющий, а скорее уточняющий, здесь ли я вообще мыслями или всё ещё блуждаю где-то между дверью такси и этим пространством.       — Белое подойдёт? — спросил он совершенно нормально, как спрашивают перед ужином, а не посреди ночи после слишком долгого вечера.       — Да, — ответила я, чувствуя, как голос выходит ровнее, чем я ожидала, хотя в глубине всё равно дрожало так, как если бы меня засунули под тонкий слой льда.       Он налил вино, протянул мне бокал, и я взяла его обеими руками, стараясь не показать, что пальцы чуть сильнее сжимаются, чем того требовало приличие. Сделав глоток, я медленно обвела взглядом комнату и, пытаясь удержаться за хоть какую-то нормальность происходящего, спросила первое, что пришло в голову:       — Ты… часто кого-то сюда приводишь?       Фраза выскочила быстрее, чем я успела её осмыслить, и только когда услышала собственный голос, поняла, насколько она была лишней, но отменить уже было невозможно. Я почувствовала, как тепло от вина поднимается к лицу, не спрашивая разрешения.       Он не сразу ответил. Закрыл бутылку, поставил её на стол и повернулся ко мне так, будто ему нужно было убедиться, что он слышал именно то, что я сказала.       — Нет, — произнёс он медленно, чуть ниже обычного. — Не часто.       Он говорил это без попытки создать впечатление, просто как факт. А потом добавил, чуть наклонив голову:       — А ты думаешь, что часто?       Я отвела взгляд, сделав ещё один глоток вина, пытаясь убрать с лица выражение, которое наверняка выдаёт слишком много, и, собравшись, пожала плечами:       — Я думаю… разные вещи. В зависимости от вечера.       Он усмехнулся. Коротко, едва заметно, но достаточно, чтобы по позвоночнику прошёл тот самый электрический пробег, от которого становится не по себе не из-за страха, а из-за яркого осознания, насколько близко ты стоишь к человеку, который умеет одним взглядом переворачивать весь воздух вокруг.       — Сегодня какой вечер? — спросил он, подойдя ближе, не вторгаясь в моё пространство, но сокращая дистанцию ровно настолько, чтобы я почувствовала, как меня сжимает внутри.       Я вдохнула, заставляя себя не отступить ни на сантиметр. Сделала вид, что думаю над его вопросом, хотя на самом деле пыталась вдохнуть ровно, без этого странного дрожащего сбоя в груди, который неизбежно появлялся, когда он подходил ближе. Музыка играла негромко, откуда-то сбоку тянуло тёплым светом лампы, а дом был всё так же спокоен, в отличие от того, что происходило внутри меня.       — Сегодня… — начала я, поднося бокал к губам, чтобы выиграть пару секунд, — вечер…       Я хотела сказать «вечер, в который всё вышло из-под контроля», но фраза застряла, и закончила короче: — Странный.       Он кивнул так, как если бы именно этого и ждал.       — Странный подходит. — Он сделал глоток, опёрся бедром о край кухонного стола и, чуть прищурившись, продолжил: — Ты ведёшь себя как на допросе: ищешь правильные ответы вместо того, чтобы просто быть здесь.       От этой фразы у меня сжались пальцы на стакане, хотя я старалась держать нейтральное лицо.       — Спасибо, очень приятно слышать, — бросила я, поднимая бровь.       — Это не упрёк, — пожал он плечами. — Констатация факта. Ты так смотришь по сторонам, словно боишься, что кто-то заметит, как ты на самом деле себя чувствуешь.       Я отвела взгляд к полке, но оттуда точно не могла прийти помощь.       — А ты, значит, знаешь, как я себя чувствую?       — Нет, — сказал он. — Но ты знаешь. И тебе от этого хуже.       У меня перехватило дыхание. Не от звучания его слов, а от точности.       Я сделала шаг в сторону, чтобы хоть на мгновение вздохнуть свободнее, и притворилась, что рассматриваю фотографии на столе: одна была явно старой, со сцены, где он стоит со спущенными очками на носу.       — Можно я спрошу? — сказала я, не поворачивая головы.       — Попробуй.       Я обернулась на него, держа бокал, как что-то вроде щита.       — Почему ты такой спокойный?       Он усмехнулся, поднимая бровь.       — А какой, по-твоему, я должен быть?       — Не знаю, — сказала честно. — Не такой.       Он поставил свой бокал на стол, не сводя с меня взгляда, и очень медленно, почти лениво, сделал шаг в мою сторону.       — Алекс, — произнёс он тихо, — если я буду вести себя как-то иначе, тебе станет легче?       Я хотела отшутиться, но разум был не в состоянии выдавать что-то подобное. Он был слишком близко, чтобы можно было спрятаться в сарказме.       — Я только… пытаюсь понять, — выдавила я.       — Что именно? — Его голос был низким, ровным, не давящим, но будто обволакивающим. — Что здесь делаешь ты? Или что здесь делаю я?       Я сглотнула.       — Всё сразу, наверное.       Он кивнул, чуть наклонив голову, и мне показалось, что он сейчас коснётся моей руки, но он только переместил взгляд на мой бокал.       — Тебе нравится? — аккуратно спросил он.       — Вино? Да. Хорошее.       — Я про вечер.       Эти слова, произнесённые без улыбки, без игры, без попытки поймать меня на очередной реплике, ударили гораздо сильнее любых подколов.       Я медленно выдохнула.       — Я… не знаю, — сказала я глухо. — Он… насыщенный.       — Ага, — Роуз чуть усмехнулся. — Насыщенный — это мягко сказано.       Он сделал ещё один шаг, и теперь между нами оставалось какое-то совершенно символическое расстояние: достаточно, чтобы не касаться, но недостаточно, чтобы мыслить ясно.       — Алекс, если ты хочешь уйти — скажи, — произнёс он медленно, без нажима. — Я не буду заставлять.       Я подняла на него взгляд.       — А ты хочешь, чтобы я ушла? — спросила я, сама не веря, что сказала это вслух.       Он посмотрел на меня так, будто вопрос был неуместным сам по себе.       — Нет, — ответил он однозначно. — Я хочу, чтобы ты знала, что можешь выбирать.       И именно в этот момент, когда он сказал это так спокойно, словно это ничего не значит, а на самом деле значило всё, что угодно, внутри меня что-то дрогнуло, сместилось, включилось, казалось, что до этого момента я стояла на краю и только теперь позволила себе шагнуть.       Он стоял так близко, что я ощущала его тепло, хотя между нами всё ещё оставались те самые символические сантиметры, никому не нужные, но удерживающие нас от точки, после которой уже невозможно будет сделать вид, что вечер закончится тихо. Я смотрела на него, на этот ровный, уверенный взгляд, от которого у меня почему-то всегда пересыхало во рту, и чувствовала, как внутри всё стягивается в плотный узел: и страх, и предвкушение, и желание, о котором я старательно не думала весь вечер.       Он не торопился. Вообще.       Будто мог стоять так час, два, ночь и даже не моргать.       А я, наоборот, не могла ни шагнуть, ни отступить.       Он перевёл взгляд на мой бокал, отнял его у меня, поставил на край стола рядом со своим, и только тогда, когда мои пальцы остались пустыми, я поняла, насколько сильно я его сжимала.       — У тебя руки подрагивают, — сказал он негромко, не как упрёк и не как наблюдение, а скорее как факт, который почему-то прозвучал очень мягко.       — Мне холодно, — соврала я.       Он усмехнулся, явно оценил попытку.       — Конечно.       Он поднял руку, как мне показалось, собираясь поправить мою прядь, и я чуть вздрогнула от самого жеста, хотя он даже не дотронулся. Его пальцы остановились буквально рядом с моим виском: близко, настолько, что кожа вспыхнула от одного только ощущения тепла.       — Если я прикоснусь, — сказал он медленно, глядя прямо в меня, — ты не передумаешь?       Я не знала, что сказать.       Абсолютно.       И впервые за весь вечер я почувствовала, что если открою рот, то голос сорвётся на что-то нелепое, слишком дрожащие, слишком честное.       Я хотела ответить «нет».       Я хотела сказать «да».       Хотела что-то между, что-то, что бы не выдавало, насколько сильно меня трясёт.       В итоге я не сказала ничего, только выдохнула чуть глубже, чем надо. Этого оказалось достаточно.       Он убрал последние сантиметры между нами так медленно, будто давал мне время остановить его, но я даже не подумала этого сделать. Его пальцы коснулись моей щеки: не резким, не уверенным жестом, а осторожным, почти исследующим, и я поняла, что у меня в груди всё проваливается куда-то вниз, а потом поднимается обратно и так по кругу.       Он провёл большим пальцем по скуле, едва-едва, может, проверяя мою реакцию.       И я, сама не заметив, наклонилась к нему ближе на долю секунды. Настолько маленькую, что можно было бы сказать, что это случайность. Но он заметил.       Он всегда замечает.       Его ладонь переместилась к моему затылку, чуть сжала волосы, и от этого простого, не притягательного жеста у меня пропал баланс. Я сделала вдох, длинный и неглубокий, и с какой-то странной ясностью поняла, что вот он — момент, после которого всё будет иначе.       Он медленно наклонился ко мне, так что наши лбы почти соприкоснулись, и я почувствовала его дыхание: тёплое, ровное, такое близкое.       — Скажи одно слово, — прошептал он, — и я остановлюсь.       Я закрыла глаза, пытаясь собрать себя в руках, хотя руки как раз оказались самыми неподвижными во всём теле.       — Я… — сказала я тихо, и голос действительно дрогнул.       — Алекс. — Он коснулся кончиком носа моей щеки, еле заметно. — Одно слово.       Я открыла глаза, посмотрела прямо на него.       — Не останавливайся.       Он не стал тянуть.       Не сделал паузы.       Не потребовал повторить.       Он поцеловал меня. Медленно, глубоко, так, словно до этого сдерживал себя весь вечер, и теперь, наконец-то, смог себе это позволить.       Он касался моих губ сначала осторожно, проверяя, выдержу ли я этот самый первый шаг, но стоило моим губам прижаться к его чуть сильнее, чем просто ответным движением, как всё мягкое, медленное, почти спокойное закончилось в один миг.       Крышу снесло не от самого поцелуя, а от того, что он означает.       От того, что, похоже, это не игра, не случайность, не пьяный импульс ночи, а точка, после которой «ничего друг другу не должны» превращается в самую лживую фразу вечера.       Мне казалось, он чувствовал, как я отпускаю ситуацию и пальцы на моём затылке стали жёстче, губы — настойчивее, дыхание — глубже. И когда он провёл большим пальцем вдоль моей скулы, чуть сильнее прижимая меня к себе, меня накрыло тем невероятным ощущением, которое я столько раз пыталась глушить.       Я запустила пальцы ему в волосы. Сначала робко, потом уже без попыток сдерживать себя, потому что его поцелуй стал таким, что сдерживать себя казалось каким-то абсурдным действием в ситуации, где тело всё решило за меня.       Он целовал так, будто мог делать это бесконечно, не торопясь, но и не оставляя мне ни одного шанса остаться в уме. Мы оба ещё были в рамках, но держались уже не за принципы, а за последнюю нитку контроля, которая натягивалась всё сильнее.       Он чуть прикусил мою нижнюю губу. Едва, но ровно настолько, чтобы по позвоночнику прошёл ток, а ноги на секунду потеряли ощущение опоры.       Я выдохнула резко, не успев скрыть звук, такой короткий, слишком честный, слишком отражающий то, как у меня подкашиваются колени.       Он усмехнулся этим тихим, опасным выдохом прямо мне в губы и сделал то, чего я боялась и желала одновременно: углубил поцелуй так, что мир уехал куда-то на второй план. Теперь ладонь на моём затылке не просто лежала, она направляла, подчиняла, уверенно, но совершенно не грубо.       И я ответила ему всем телом, шагнула ближе, почти прижалась, не оставляя между нами воздуха, чувствуя его руки на моей талии, на спине, его дыхание, которое сбивается ровно в такт моему.       Он оторвался от моих губ только на миг, на один лишь вдох, чтобы посмотреть на меня так близко, что меня затрясло от того, сколько в этом было узнавания, решения и желания.       — Алекс… — произнёс он тихо, хрипловато, показывая невозможную чувственность этого момента.       И этого было достаточно, чтобы я поняла: мы уже перешли грань.       Никто из нас уже не сделает шаг назад.       Он снова накрыл мои губы и с каждым новым движением его рта, с каждым скольжением его пальцев по моей талии, с каждым коротким, рваным вдохом, который мы делили пополам, накал рос так стремительно, что я едва могла стоять.       Он поцеловал меня ещё глубже, это было как выражение упрямого желания, которое только сейчас, наконец, вырвалось наружу. В этот раз поцелуй не был осторожным, не был исследующим.       Он был голодным.       И я ответила тем же.       Его рука с затылка перешла ниже: к моей шее, к ключице, скользя так уверенно, изучая каждую линию моего тела. Я подалась к нему навстречу сильнее, чем собиралась, и почувствовала, как он тихо, почти неслышно выдохнул в мой рот: коротко, резко, явно теряя остатки терпения.       Этот звук заставил и меня потерять рассудок.       Я запустила руки в его волосы, уже не робко, а резко, хватаясь за пряди у затылка, притягивая ближе, будто мне было мало воздуха, который мы делили. Его поцелуй стал ещё глубже. Он наклонил меня чуть назад, и я почувствовала, как мир в моменте накренился, только из-за того, что он держал меня так, что я забывала, где у меня границы тела.       Его ладонь легла мне на талию, крепко, уверенно, пальцы чуть сжали ткань платья, и от этого прикосновения внутри вспыхнуло что-то резкое и горячее. Я провела одной рукой по его шее, так медленно, скользя вниз к груди, чувствуя под пальцами напряжённые мышцы, живое, тёплое движение под кожей.       Ему это понравилось.       И он даже не пытался это скрыть.       Он начал идти, не прерывая поцелуя, ведя вперёд, нависая надо мной так, будто всё пространство уже принадлежало нам двоим. Я сделала шаг назад, другой, но когда нога упёрлась в мягкий край дивана, он перехватил меня за бедро, потянул чуть выше, настолько уверенно, что у меня перехватило дыхание.       Я перестала думать о том, как выгляжу, что скажу, что подумаю утром. Всё, что волновало меня сейчас — его ладони, его тело, его рот.       Я повела рукой по линии его живота, через ткань футболки, ниже, туда, где кожа была горячее, чем я ожидала, и он едва заметно дёрнулся, словно это движение ударило прямо по его контролю, который он ещё пытался удерживать. Он накрыл мою ладонь своей, прижал к себе сильнее и на секунду прервал поцелуй, только чтобы перевести дыхание.       Но не отстранился.       Он снова прижался к моим губам, в этот раз ещё чуть более жадно, руки скользнули по моим бёдрам, завязли на талии, потом снова поднялись вверх, обвивая меня так, будто хотел не просто поцеловать, а забрать всё, что я ему позволю.       Я прижалась, подняла руку к его челюсти, держала его за лицо так, боясь, что он может пропасть. Его язык скользнул по моему уверенно, горячо, что на этот раз мои ноги действительно не выдержали, и я упала на край дивана, потянув его за собой.       Он накрыл меня корпусом: не давя, но обволакивая, перекрывая воздух, свет, мысли, всё, что мешало. Его рука легла мне на внутреннюю часть бедра, пальцы сжались, и я выдохнула так, что он точно это услышал.       Он поднял голову, посмотрел на меня сверху. Дыхание тяжёлое, губы покрасневшие, волосы сбившиеся на лбу.       И в этом взгляде было всё: желание, терпение, и то, как оно трещит по швам.       Ни слова.       Ему они уже были не нужны.       Я провела ногтями по его плечам, по груди, по шее — уверенно, жадно, и он снова накрыл мои губы своими, уже без попытки сдержаться.       И всё, что между нами так долго стояло: гордость, страх, вспышки ревности, напряжение… теперь сгорало в одном движении его рта.       Он наклонился ко мне, снова накрыв поцелуем, но теперь в нём было меньше неконтролируемой жадности и больше того тихого, плотного желания, которое не исчезает, даже когда человек полностью теряет голову. Его ладонь легла мне на бок, пальцы скользнули по тонким складкам ткани, и я почувствовала, как он задерживает дыхание — не из-за сомнения, а потому что платье действительно сбивает с толку.       Такое платье нельзя сорвать.       И он это прекрасно знал.       Он медленно оторвался от моих губ, не отходя, а давая себе пространство, чтобы посмотреть. Его взгляд прошёл по мне сверху вниз, останавливаясь на каждом участке, где текстиль ложился волнами, где прозрачная ткань обтекала кожу, где бисерная вышивка на рукаве искрилась в мягком свете.       — Ты в каком-то издевательски красивом платье, — выдохнул он тихо.       Я почувствовала, как у меня внутри что-то сжимается от того, как он это сказал. Не комплиментом, а признанием, которое словно вырвалось помимо воли.       Он провёл пальцами по моему бедру, вдоль разреза… Медленно, изучая траекторию, и когда ткань под его рукой чуть сдвинулась, я увидела в его лице не уверенность, а осторожность.       Он хотел снять его быстро.       Он хотел снять его аккуратно.       И эти два желания боролись прямо в его руках.       Он наклонился ближе, прошептав мне в уголок губ:       — Покажи мне, где оно расстёгивается. Я не рискну испортить этот шедевр.       Я подняла дрожащую руку и коснулась тонкого скрытого крепления у талии, пальцем проведя вдоль линии, которую почти невозможно заметить со стороны. Он внимательно смотрел на мою руку, будто запоминал каждое движение, и его дыхание становилось всё глубже.       Он осторожно накрыл мою ладонь своей. Медленно провёл пальцами туда, где сходилась ткань.       Я почувствовала, как он тяжело сглотнул.       Он расстёгивал платье, боясь сорваться вместе с этой застёжкой. Пальцы двигались уверенно, но под ними ощущалось нетерпение. Не рвущее, не грубое, а то самое, что трепещет в руках у человека, который хочет слишком сильно, чтобы позволить себе резкость.       Когда застёжка наконец уступила, ткань чуть разошлась, оголив мою кожу.       Он не отдёрнул пальцы.       Он коснулся открывшейся линии, не целуя, не хватая, а проводя кончиком большого пальца по ключице, по изгибу плеча, по тому месту, где начиналась тяжёлая вышивка.       — Чёртово платье, — сказал он негромко, почти шёпотом. — Весь вечер не давало покоя.       И он медленно провёл пальцами по бисерной россыпи на руке, а потом добавил в том тоне, от которого у меня по спине побежали мурашки:       — Но я обещаю… сниму его так, что тебе захочется, надеть его обратно, но лишь для того, чтобы я снял его снова.       В моей голове пронеслось то ли проклятие, то ли молитва, но я точно забыла как дышать.       Он аккуратно спустил рукав вниз по моему плечу, так осторожно, будто это была кожа, а не ткань. Бисер тихонько звякнул. Ткань послушно поползла вниз.       Он поднялся первым, потянул меня за собой, и я встала почти сразу, не успев ни подумать, ни отступить. Его руки скользнули по моим плечам, и платье задержалось на мне всего на мгновение. Оно спало быстрее, чем я ожидала, казалось, что сама ткань поняла, что её роль в этом вечере закончилась. Тонкая, почти невесомая драпировка скользнула с моего бедра вниз, мягко легла к ногам, и вдруг всё вокруг стало слишком тихим. Затем, он снова слегка потянул меня к себе, и я вышагнула из платья, поддаваясь ему и чувствуя, как прохладный воздух касается кожи. Уже в следующий момент он увлёк меня ближе, не оставляя ни времени, ни пространства для сомнений.       Оказаться перед ним голой почти полностью, кроме последних, ничтожных по площади чёрных трусов, почувствовалось таким дерзким, таким откровенным не только телом, но и всем нутром. И я непроизвольно втянула воздух, пытаясь удержать остаток равновесия хотя бы дыханием.       Он стоял настолько близко, что я чувствовала тепло его груди, даже не касаясь её. Его взгляд прошёл по мне сверху вниз: не резкий, не хищный, но такой внимательный, что у меня под кожей всё свело в горячий узел. Он смотрел не как мужчина, который ждал этого момента, а как человек, который не был готов к тому, насколько сильно это на него подействует.       Его дыхание сбилось первым. Едва заметно, но я увидела, как мышцы под его футболкой напряглись так, что ткань натянулась сильнее. Он провёл рукой по моей талии, уже без той осторожности, с которой снимал платье. Его ладонь легла уверенно, горячо, и от этого прикосновения у меня по ногам прошла дрожь. Это сочетание: уязвимость и невозможное возбуждение… было таким острым, что я не знала, куда деть руки, как дышать и как удержать эту близость, чтобы она не сломала меня слишком рано.       Он заметил. Конечно заметил.       И именно поэтому он не притянул меня к себе, не потянул вниз, не навалился, а медленно, будто намеренно растягивая секунды, схватился за подол своей футболки.       Я успела вдохнуть только раз, коротко и неожиданно, прежде чем он одним движением стянул ткань через голову.       Футболка упала на пол между нами.       Теперь он стоял напротив меня голый по пояс: тёплая кожа, рельеф груди, линия живота, которая уходила вниз, и всё это настолько близко, что я бы могла провести пальцами по каждой линии, если б у меня хватило смелости. Он сделал это, чтобы я не стояла одна такая беззащитная, дрожащая, в осознании собственной наготы.       И этот жест показывал мне, что ему не плевать. А если ему не плевать, может это что-то да значит?..       Он подошёл ближе на полшага и теперь между нашей кожей осталось всего несколько сантиметров, ничего, кроме воздуха, натянутого до предела.       Он смотрел на меня так внимательно, так глубоко, что у меня внутри всё будто тянулось к нему навстречу. Не было ни пренебрежения, ни оценки, только… такое откровенное восхищение, что мне пришлось сделать вдох, иначе сердце бы выскочило наружу.       — Проклятие… — тихо выдохнул он, почти беззвучно, говоря не мне, а самому себе.       — Ты… — он провёл взглядом сверху вниз и обратно, медленно, уверенно, запоминая каждый сантиметр. — …идеальная.       У меня перехватило дыхание.       Голова слегка кружилась от вина, от волнения, от его голоса, от того, как он смотрел, и от того, что я не пыталась скрыться.       Он протянул руку, легонько прикасаясь пальцами к моему бедру, затем к линии ягодицы, по которой прошёл, как мне показалось, настоящий горячий электрический отблеск. Его ладонь легла на мою талию, и я почувствовала как мурашки пронзают моё тело.       Второй своей рукой он медленно провёл от моей нижней губы вниз к шее, продолжая раззадоривать меня. Его пальцы скользнули от ключицы вниз, неспешно очерчивая границу грудной клетки, пока ладонь не легла на грудь. Он провёл по ней, чувственно обводя пальцами изгиб, задержался на соске, чуть сжал его между подушечками пальцев, надавил, не отрывая взгляда. Затем перевёл ладонь на вторую грудь, касаясь плотнее, мягко, но настойчиво, как будто хотел почувствовать её форму до последней линии.       — Алекс, — сказал он тихо, хрипло, так сексуально. — Клянусь, я никогда ничего красивее не видел.       И когда он сказал это, я перестала стесняться своей наготы.       Потому что теперь она была не уязвимостью, а частью того, что происходило между нами.       Его ладони сжали мою талию чуть сильнее. И я потянулась к нему сама.       Когда он приблизился ещё на шаг, расстояние между нами исчезло, не потому что он меня потянул, а потому что я сама подалась вперёд. Моя голая грудь коснулась его кожи, и это прикосновение оказалось настолько резким, настолько живым, будто в меня ударил ток: тёплая поверхность его груди, сильный рельеф мышц, горячее дыхание над моей щекой, и всё это накрыло меня так быстро, что я не удержала тихого, сорвавшегося звука.       Его ладонь легла мне на спину: уверенно, тёпло, широкими пальцами, которые сразу нашли линию между лопатками, провели вниз, проверяя каждую точку, где кожа могла отозваться. Я почувствовала, как у меня выгибается спина, неосознанно, будто тело само искало его руки.       Он поцеловал меня снова, на этот раз жёстче, глубже, с таким голодом, который невозможно спутать с чем-то другим. Он не удерживал меня, он будто направлял, позволяя мне самой выбрать, насколько близко хочу быть. Но я уже выбрала. И слишком давно.       Он повернул меня так, что я отступила на шаг назад к дивану спиной, не отрываясь от его губ, чувствуя, как его ладони двигаются по моим рёбрам, по бокам, выше, ниже, исследуя меня так, словно хочет сохранить мой образ в памяти, прежде чем потеряет контроль. Его пальцы обхватили мою талию, и от этого движения у меня дрогнули колени.       Он наклонился сильнее, прижимая меня к дивану своим телом: не полностью, а ровно настолько, чтобы я ощутила всю линию его груди, его живота, его нарастающее напряжение. И когда он сместился ближе, его бёдра на мгновение прижались к моим чуть плотнее, чем требовал сам поцелуй. Этого хватило, чтобы я отчётливо почувствовала под тканью его штанов твёрдую, настойчивую линию. Не случайное движение, не мимолётный импульс, а прямое признание того, насколько он меня хочет.       Моя голая грудь скользнула по его коже, и от сочетания этих двух ощущений: жара его тела и его несомненного желания у меня перехватило дыхание так резко, что я уткнулась лбом в его шею, пытаясь хоть как-то удержаться в реальности, пока изнутри всё стягивалось в одну пульсирующую точку, отзываясь на него с такой силой, что это становилось невыносимым.       Он провёл губами по моей скуле, потом ниже, к подбородку, к шее… каждый поцелуй был уверенным, горячим, таким, от которого кожа под ним буквально вспыхивала. Он делал это медленно, но с той внутренней яростью, которая идёт не от грубости, а от желания, которое так долго держали взаперти.       — Чёрт… — выдохнул он в мою шею, когда моя ладонь прошла по его спине, скользнула ниже, по рельефу мышц, по линии, уходящей вниз.       Он уложил меня на диван, одной рукой поддерживая мою спину, другой — направляя бедро, чтобы я легла ровно, но не потеряла ни секунды близости.       Ткань дивана была прохладной, его кожа — горячей, и этот контраст пронзил меня так сильно, что я выгнулась навстречу его телу.       Он поднялся над мной. Не отстраняясь, а меняя угол, чтобы смотреть сверху вниз. Его волосы упали вперёд, тень от них скользнула по моему плечу. Он провёл пальцами по моему боку, затем по животу, так медленно, желая видеть каждую мою реакцию.       И я реагировала. На каждое его движение: дыханием, вздрагиванием, тем, как мои пальцы цеплялись за его руки.       Он наклонился и поцеловал меня ниже шеи — туда, где кожа была особенно чувствительной. Его ладони двинулись вверх, к моей груди, гладя каждый сантиметр кожи, даря удовольствие, от которого у меня перехватывало дыхание.       Я выгнулась к его рукам, не скрывая ничего: ни желания, ни дрожи, ни того, как сильно я этого хотела. Он наклонился ещё ближе, грудью прижимаясь к моей, так что наши сердца оказались настолько рядом, что мне показалось будто они бьются в одном ритме.       Моя рука сама скользнула вниз. Сначала по его животу, по линии, где кожа уходила под пояс, затем ниже, к ремню. Я почувствовала, как напряглись мышцы под моей ладонью, услышала, как он тихо втянул воздух, когда мои пальцы зацепили холодный металл пряжки. Он не остановил меня. Наоборот — его дыхание стало ещё тяжелее, его лоб коснулся моего, он сдерживал себя, но был готов сорваться в любую минуту.       Я расстегнула ремень. Медленно, но уверенно, чувствуя, как его тело отвечает на каждое движение моих пальцев. Металл щёлкнул, это прозвучало оглушительно громко для комнаты, где всё было соткано из дыхания и соприкосновений. Он накрыл мою руку своей ладонью, не чтобы остановить, а чтобы направить, помочь, потому что теперь он уже не пытался держать контроль.       Мы вместе стянули ремень, затем ткань штанов ослабла под нашими пальцами, и он выдохнул снова так, как будто это был момент, когда его терпение окончательно треснуло.       Он помог освободиться от них одним движением: резким, нетерпеливым, но всё ещё аккуратным, чтобы не оторваться от меня ни на секунду.       И когда лишняя ткань исчезла, он прижался ко мне ещё ближе — так, что у меня под грудью вспыхнуло новое, горячее, обжигающее ощущение уже почти ничем не разделённых тел. И моё отозвалось на это мгновенно — дыхание сорвалось, бёдра непроизвольно подались вверх, словно хотели сказать за меня всё, что я не успела.       Эксл тихо, почти сдержанно выругался мне в шею от того, как я на него ответила.       Он наклонился надо мной, обхватывая ладонью мою щеку, прижимаясь губами к шее, к ключице, к подбородку. Его движения были неторопливые, уверенные, как будто он всё уже знал: как касаться, где задержаться, а где — спуститься чуть ниже.       Когда он снова нашёл мои губы, поцеловал глубже. Долго. Настойчиво. Я чувствовала, как его язык движется внутри моего рта, как его ладонь ложится мне на живот и скользит вниз, по внутренней линии бедра, к тонкой ткани между ног.       Я задохнулась от этого касания.       Он провёл пальцами поверх трусов, нежно, но с нажимом. Сначала один раз. Потом второй, чуть сильнее. Подушечка среднего пальца скользнула ровно по центру, прямо по складке, и я рефлекторно прижалась ближе. Веки опустились сами собой. Всё тело отозвалось моментальным внутренним сокращением.       Он повторил движение, не спеша. А потом чуть сильнее прижал пальцы и начал ритмично водить ими туда-сюда. Я чувствовала через ткань тепло его руки, нарастающее давление, как пульсирующая чувствительность разрастается внутри, как будто он дотрагивался до кнопки, запускающей моё тело по новой.       — Тебе нравится?.. — тихо выдохнул он мне в ухо, не отрывая руки.       Я не ответила. Только зажмурилась, сжав бёдра, чтобы потом снова их раздвинуть. Мне было жарко. И необъяснимо спокойно одновременно. Никакой суеты, никакого стыда, только доверие и всё нарастающее возбуждение.       Он целовал мою грудь, проводил языком по коже, пока пальцы продолжали гладить меня поверх влажной ткани, мягко надавливая на клитор, ловя реакцию. Я чуть выгнулась, одна рука вцепилась в его плечо.       И тогда он убрал руку. Медленно, без резких движений. Поднял взгляд, задержался на моих глазах. И, не отводя взгляда, скользнул ладонями по бёдрам, подцепил большим пальцем ткань и стянул трусы вниз. Почти нежно.       Прохладный воздух коснулся того, что было до этого прикрыто. Он смотрел на меня пристально, изучающе, но мне не хотелось прятаться. Наоборот, я почувствовала, как возбуждение усиливается от одного лишь осознания: я лежу перед ним, мокрая, раскрытая, готовая. И он знает это.       Его губы опустились к центру моей груди и продолжили движение вниз, по линии живота. Медленно, уверенно, с тем нарастающим намерением, от которого у меня внутри всё сжималось.       Он знал точно, куда идёт.       Его дыхание скользнуло по моей коже ниже…       Затем снова поднял на меня глаза.       Я почувствовала, как у меня перехватило дыхание.       Потому что я никогда не чувствовала себя такой открытой, незащищённой и желанной одновременно.       Он развернул меня чуть ближе к себе, крепко обхватив мои бёдра, и опустился между них, касаясь губами внутренней стороны — сначала колена, потом выше. Его поцелуи были не спешные, не дразнящие, а самые настоящие. Тёплые. Насыщенные.       Когда его рот оказался ближе, совсем рядом, я рефлекторно втянула живот, но не от стыда, а от жара. От ожидания.       Потому что я знала: сейчас он дотронется до меня, и я потеряю почву.       Я не ошиблась.       Он провёл языком по коже. Медленно, с явным намерением, так, будто хотел понять меня на вкус. И я тихо, почти жалобно выдохнула стон, этот звук вырвался сам собой. У меня дернулся живот, бёдра чуть подались вперёд.       Он продолжал без спешки, ровно настолько, насколько нужно было, чтобы во мне всё начало плавиться. Его язык скользил по клитору, по коже вокруг, обводил его, затем снова возвращался, менял ритм, нажим, направление, каждый раз заставляя меня дёргаться и задыхаться.       Я чувствовала себя как в другом теле. Весь мир сузился до этой точки между ног. Точно под кожей билось второе сердце. И его рот — это было не просто возбуждение. Это было утешение. Это было подтверждение того, что я ему нужна.       Он чередовал язык и губы, чуть втягивал клитор внутрь, потом отпускал, снова водил кончиком, плавно, как если бы играл на инструменте, в котором знал каждый регистр. Его пальцы скользнули ниже, и когда он ввёл два в меня, медленно, глубоко, ноги по-настоящему задрожали.       Я вцепилась в подушку, которая оказалась под рукой. Выдохнула громко, тяжело. Голова откинулась назад. Я больше не контролировала ни звуки, ни дыхание, ни бёдра — они сами двигались навстречу.       И самое удивительное, мне не было страшно. Не было неловко. Наоборот — я чувствовала себя красивой.       Живой. Желанной.       В его ритме было что-то успокаивающее и в то же время безумно возбуждающее. Он не торопился, не гнал меня к финалу, он полностью отдавался этому процессу. Привык к нему. Любил его.       Когда я начала терять контроль, всё тело стало горячим, дыхание — прерывистым, а голос — хриплым и рваным. Он усилил нажим. Моё тело выгнулось, я вцепилась в подушку, и оргазм прошёл через меня тяжёлой, плотной наполняющей волной, глубокой, охватывающей каждую клеточку тела. Такой, после которого сердце пропускает удар.       Я дышала слишком часто, как будто только что всплыла с глубины.       Но он не отстранился.       Не закончил.       Он лишь медленно вытащил пальцы, провёл языком ещё раз… нежно, словно закончил эту главу. А потом поцеловал внутреннюю часть бедра, провёл ладонью по моему животу и поднялся. Всё ещё между моих ног. Всё ещё с этим выражением на лице, словно я только что стала для него чем-то большим, чем просто телом.       Я лежала, тяжело дыша, прикрывая глаза. Но внутри не было покоя. Там всё пульсировало, звенело, требовало продолжения.       Когда я открыла глаза, он уже смотрел на меня. На моё лицо, на грудь, на живот, на влажную, чувствительную промежность. Он провёл ладонью по своей нижней губе и чуть выдохнул. Его глаза были тёмные, сосредоточенные. Всё ещё голодные.       Он поднялся на колени, стянул с себя боксёры. Я видела, как напряжены мышцы на его животе, как дрожат руки. И тогда увидела его член — твёрдый, высокий, налитый, с тонкой, отчётливо проступающей веной вдоль ствола. Я едва не сглотнула. Это было не просто красиво — это было возбуждающе до безумия.       Моё тело, только что расслабившееся, снова напряглось. Но уже иначе.       И несмотря на то, что я только что кончила — мне стало жарче.       Слишком жарко, чтобы останавливаться.       Я захотела его внутри.       Я потянулась к нему ладонью, без лишних слов. Хотелось коснуться, порадовать, ответить на то, что он только что сделал для меня. Я дотронулась пальцами, провела по основанию вверх, обхватила ладонью. Но он сразу сжал моё запястье. Не жёстко, но так, чтобы я почувствовала, что он это не позволит.       — Нет. — Он покачал головой и выдохнул с улыбкой, полуприкрывая глаза, будто он мог кончить только от этого движения. — Я не выдержу, если ты начнёшь.       Я замерла, растерянно моргнув, но он наклонился ко мне ближе, поцеловал в висок и добавил уже тише:       — Сегодня ты звезда вечера. И мне хочется, чтобы ты это почувствовала. До конца.       Он снова провёл ладонью по моему бедру, ниже, обхватил одной рукой талию, второй — плечо. Я видела, как подрагивают его руки, как сведены скулы. Он хотел меня. Сильно. Почти болезненно. И это само по себе было дикой властью, понимать, что он так сгорает от желания, но всё равно ставит моё удовольствие выше своего.       И от этого я только сильнее захотела, чтобы он оказался внутри.       Он замер на секунду, тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу, пытаясь вернуть себе контроль. Потом обернулся, наклонился к своим джинсам, валявшимся рядом на полу, и нащупал в заднем кармане тонкий прямоугольный пакетик.       Он быстро размотал и натянул презерватив, небрежно откинул обёртку куда-то в сторону, и через мгновение я почувствовала, как его член скользит между моих складок: влажный, пульсирующий, точно знающий, куда хочет попасть. Он провёл им по клитору — не случайно, а намеренно, пытаясь довести до бешенства этим напряжением.       Я уже выгибалась навстречу, хватала его за плечи, за шею, за волосы, за что угодно, лишь бы притянуть ближе. Он поймал мой взгляд и вместо слов толкнулся вперёд. Жёстко. Глубоко. До конца.       Я вскрикнула, но не от боли, а от того, как сильно этого ждала.       Он не дал времени привыкнуть. Сразу задал ритм: плотный, твёрдый, как будто хотел заполнить собой всё пространство во мне. Я раздвинула ноги шире, обвила его бёдрами, вцепилась ногтями в лопатки. Он двигался уверенно, с напором, с хрипом в горле, с полузакрытыми глазами, каждый рывок забирал у него остатки самоконтроля.       Во мне всё закипело. Эта волна от оргазма никуда не исчезла, она осталась под кожей, свернулась спиралью где-то в животе. Но теперь она снова разворачивалась, потому что он был внутри, потому что резко входил раз за разом, прижимал меня вниз, держал за талию, за бедро, за грудь — то рукой, то всем телом.       Мои движения стали такими же жадными. Я встретила его ритм. Не позволяла просто трахать себя, я участвовала, жёстко, намеренно, с тем же звериным голодом. Я выгибалась, сжималась, принимала глубже, поднимала таз, чтобы впустить его до предела. Хотелось, чтобы он остался внутри навсегда, чтобы это не закончилось.       — Ты сводишь меня с ума, — выдохнул он прямо мне в ухо, снова проникая, но уже резче.       Я задохнулась от слов, от движения, от всего. Вцепилась в него, как в последнюю точку опоры, чувствуя, как внутри всё сжимается. Он подался глубже. Я всхлипнула. Всё слилось в один ритм: его бёдра, наши стоны, дыхание, удары сердца, удары тел. Я была не собой, а плотью. Жадной, тянущейся, открытой.       Оргазм снова подступал и я знала, он тоже близко.       Он замер, глядя мне в глаза. Дышал тяжело, сдерживая бурю, которая грозила сорваться в любую секунду. Я почувствовала, как у него под кожей всё пульсирует от напряжения: мышцы, дыхание, взгляд. Он медленно сел, приподнимая меня вместе с собой, не выходя из меня ни на миг.       — Иди ко мне, — хрипло прошептал он, притягивая ближе.       Я обвила его бёдрами, руками за плечи, за шею, вся прилипла к нему, как будто это было единственное место, где можно дышать. Он усадил меня на себя, плотно, до самого конца, и я простонала от ощущения этой глубины. Мы слились в одном движении, одна плоть, одно дыхание. Я не думала, только двигалась — вверх и вниз, скользя, принимая его полностью, снова и снова.       Он держал меня за спину и за бёдра, направляя, помогая. Его губы были на моей ключице, потом на шее, потом снова у рта. Мы целовались: горячо, с жадностью, с этим тонким, острым отчаянием, как будто нас больше не будет. Влажные тела скользили друг по другу, склеенные потом, дыханием, стонами.       — Алекс, — прошептал он, прижимаясь лбом к моему виску. — Блять… ты как огонь в котором я сгораю.       Я застонала, не в силах говорить. Всё моё тело звенело, как натянутая струна. Я чувствовала, как он внутри напрягается, как его движения становятся более резкими, сбивчивыми, но он держится. Держится ради меня. Ради этого момента.       Я двигалась на нём, а он ловил каждое движение, царапал спину, гладил живот, сжимал грудь. А потом просто обнял. Насколько мог: крепко, плотно, намертво. Я уткнулась лицом в его грудь и продолжала шумно выдыхать и стонать в неё. Затем его руки скользнули под мою попу.       Я не помнила, как перестала стесняться стонов. Как перестала сдерживать себя. Моё тело двигалось само, отдавшись ему полностью: пульсируя, сжимаясь, откликаясь на каждое его движение, каждое прикосновение. Я чувствовала, как внизу всё горит, как клитор заливает жаром, как всё тело напрягается в ожидании, и понимала — я опять близко.       Его дыхание стало неровным, движения — быстрее, порывистее, показывая, что он уже тоже рядом. Он всматривался в меня, прямо в глаза, не моргая, сжал затылок, притянул ближе и начал входить снизу жёстче, вбиваясь в меня с такой силой, что я вся звенела от ударов таза о таз.       — Не отпускай меня, — прошептала я сама не зная, зачем. Чтобы хоть как-то сказать, что сейчас всё закончится и я не выдержу.       Он не отпустил. Наоборот — сильнее обнял, прижался лбом к моему лбу, прикусил губу и прошептал:       — Я здесь.       И я сорвалась. Судорожно, крича в его шею, выгибаясь, дрожа всем телом. Оргазм накрыл меня целиком: глубокий, тянущий, заполняющий. Всё внутри сжалось и отпустило в одном движении. Я цеплялась за него, не в силах дышать, ощущая, как он тоже срывается следом. Его тело напряглось, руки вжались в бёдра, он толкнулся ещё раз, глубоко, с надрывным выдохом и замер, впившись в меня, пока кончал, задыхаясь от облегчения.       Я осталась на нём. Всё ещё дрожа. Всё ещё с ним внутри. Всё ещё с ощущением, что мы сделали вместе не только что-то физическое, а что-то очень настоящее.       Его руки держали меня. Не с яростью, не с голодом, а нежно, как будто он проверял, на месте ли я. Как будто боялся, что растворюсь. Я сидела на нём, лбом уткнувшись в его шею, чувствуя, как у него под кожей бешено стучит пульс. Мы оба были мокрые от пота, горячие, сокрушённые этим моментом, но никто не двигался. Никто не хотел возвращаться.       Он слегка откинулся назад, всё ещё держа меня за талию, и посмотрел на меня снизу вверх. Глаза тёмные, волосы растрёпаны, на губах лёгкая улыбка, но не самодовольная. Какая-то… растерянная, может быть.       — Всё хорошо? — спросил он, тихо, почти шепотом.       Я кивнула, прикусила губу, стараясь не расплыться в идиотскую улыбку.       — Даже слишком.       Он хмыкнул, провёл рукой по моей спине, чуть ниже, потом выше, сам не осознавая, хочет ли меня снова или просто не может остановиться прикасаться.       Я фыркнула, уткнулась носом в его ключицу, а он снова обнял меня. Плотно, одной рукой за талию, другой гладя по спине. И так мы сидели какое-то время, пока дыхание не вернулось, а реальность снова не стала собой.       Пока я позволяла себе быть в этих руках. Голая, вымотанная, без ролей, без слов, без «что будет завтра».       Только кожа. Только он. Только я.       Эксл слегка поднял голову, его взгляд нашёл мой, но он молчал. Только большим пальцем медленно провёл по моей скуле, как будто хотел что-то сказать и передумал.       Я отвела глаза. Вдохнула. Не знала, что делать с этим телом, этим ощущением внутри, этим жаром, который всё ещё пульсировал в животе. Было ощущение, что я сломалась. Или наоборот — стала цельнее.       Он заметил это. Не спрашивал, не толковал, положил ладонь мне на затылок и прижал ближе, так было легче. Он тоже не знал, что теперь с нами будет, но не хотел отпускать.       Я уткнулась лбом в его шею и прикрыла глаза.       Пока так. Пока никто ничего не объясняет. Пока только он, я и тишина, которая на удивление не давит. А наоборот — держит.

***

      Запах ночи успокаивал пульс и одновременно возвращал меня в тело, которое то и дело отзывалось резкой, почти сладкой памятью о его прикосновениях; было странно чувствовать себя одновременно расслабленной и напряжённой, будто между лопатками продолжал жить какой-то остаточный ток от того, как он держал меня, как касался, как двигался со мной, во мне…       Когда я вышла из душа, заворачиваясь в полотенце и пытаясь хотя бы немного привести мысли в порядок, я услышала, как в соседней ванной включилась вода. Ровным звуком, который почему-то заставил меня ощутить лёгкую дрожь, не от холода, а от того, насколько близко мы оба были к тому, что, кажется, ни один из нас не планировал. Я опустилась на диван, завернулась в плед, решив посидеть пару минут, чтобы отдышаться и перестать проваливаться в мысли, которые неизбежно вели меня к его губам, к его рукам, к его телу, к тому, что он говорил мне шёпотом, прижимая к себе.       Но стоило мне закрыть глаза на минутку, буквально моргнуть, как я провалилась в сон, тяжёлый, быстрый, почти обморочный, и когда проснулась, то даже не сразу поняла, что нахожусь в другой комнате.       Он перенёс меня сюда, пока я спала, завернув в плед и аккуратно уложив в собственную постель, и теперь, когда я пришла в себя, стало ясно: он не просто уложил меня и ушёл, а сам лёг рядом, оставаясь со мной до утра, дыша так близко, что его тепло всё ещё сохранялось на простыне. Он спал на боку, лицом ко мне, расслабленный, почти беззащитный, казалось, доверял мне настолько, что позволил себе забыть о мире, о студии, о своих вечных стенах. Он дышал тихо и спокойно, как будто прошлой ночи и всей той страсти не существовало вовсе. А может, именно поэтому он и спал так глубоко, впервые за долгое время позволяя себе расслабиться рядом с кем-то, не ожидая удара, вопроса, или очередной претензии.       Это осознание накрыло меня такой странной волной: медленной, растекающейся под рёбрами мягким, тёплым, пугающе нежным чувством, что я на секунду задержала дыхание, боясь сделать лишнее движение. Было что-то невыносимо интимное в том, как он спал рядом, как его рука всё ещё лежала у меня на талии, чуть ослабленная во сне, но всё же удерживающая меня, словно он так и заснул, не собираясь отодвигаться.       От этого по телу разлилось такое тепло, что я едва не задержала дыхание, пытаясь не позволить себе почувствовать больше, чем можно. Его ладонь, лежащая у меня на талии, была тяжёлой, мирной, не требовательной — просто держала. Пальцы слегка двигались, как будто он во сне проверял, на месте ли я.       Это было нежно.       Слишком нежно.       Слишком не в духе человека, которому нужен был только секс.       Я придвинулась к нему чуть ближе, не совсем осознанно, позволяя себе рассмотреть его внимательнее: мягко расслабившиеся губы, тень ресниц на щеке, ту щетину, которую я чувствовала ночью своей кожей. Он был красив. Такой живой, без маски, без сцены, красив какой-то тихой, уязвимой красотой, от которой внутри всё становилось болезненно тёплым.       Я подняла руку и так осторожно, опасаясь его разбудить или разрушить момент, коснулась кончиками пальцев его плеча, провела чуть ниже, едва скользнув по коже. Он не проснулся, лишь глубже вдохнул, как будто почувствовал прикосновение во сне и принял его так же естественно, как и то, что я лежу рядом.       И именно эта мягкость, эта тишина, эта близость, эта невозможная простота момента — пугала меня сильнее всего. Как же легко было бы сейчас поверить в ту близость, которую мы оба не имели права называть настоящей.       И всё же я чувствовала её.       Я лежала в его кровати, босая, с растрёпанными волосами, с кожей, всё ещё чувствительной после его рук, и понимала, что там, ночью, не было равнодушия, не было пустого, механического секса, не было отстранённости. Он был тёплым, внимательным, настоящим, слишком настоящим для человека, который, как я пыталась себе внушить, хотел от меня только тело.       Эта мысль была опасной, и я тут же попыталась её отбросить, напоминая себе, что люди иногда бывают нежными не потому, что влюблены, а потому что в них живёт какой-то свой способ прикасаться к другим, даже если завтра они будут холодны и далеки; что он — человек сцены, человек со своими демонами, человек, который не терпит привязанностей и не обещает ничего, кроме момента, что был вчера. Что он не может, просто не способен влюбиться. Тем более — в меня.       Я поняла, что, если не уйду сейчас, то останусь ещё на минуту, потом на пять, потом на десять, а потом уже не смогу заставить себя уйти вовсе. Поэтому я медленно, чтобы не разбудить его, убрала его руку со своей талии, поднялась с кровати и нашла на стуле своё платье, аккуратно повешенное на спинку. Чёрт.       Кожа слегка вздрогнула от прохлады, когда я натягивала бельё и собирала волосы в хвост. Я даже не стала искать зеркало, не хотела видеть в нём того выражения, которое наверняка выдало бы всё, что я сейчас чувствовала.       Я вышла из спальни почти на цыпочках, взяла телефон, вызвала такси и, задержавшись у двери всего на секунду, я ушла.       Не потому что не хотелось остаться.       А потому что оставаться было бы слишком страшно, слишком рискованно.       От этих мыслей в глубине меня всё сжалось. Потому что нельзя. Потому что недопустимо. Потому что так быстро влюбляются только идиотки.       Но я уже знала, что влюбилась.       И знала это именно в тот момент, когда посмотрела на него спящего.       Я попыталась поймать холодный, разумный аргумент. Тот, что должен был быть очевиден: он не влюбляется. Он не привязывается. Он не обещает. Он живёт на скорости, в которой нет места «мы». Он известен, желанен, окружён вниманием, женщинами и я — последнее, что может войти в его жизнь как что-то настоящее.       Но в голове всё равно всплыло то, как он смотрел на меня ночью. То, как держал за лицо, как прижал к себе после. То, как не ушёл, а именно остался.       И это было так правдиво. Так живо.       Я резко выдохнула, стараясь отогнать эти мысли, потому что они вели туда, куда мне нельзя. Это был секс, и я сама согласилась. Это была ночь, после которой мы по договорённости никому ничего не должны.       Когда я наконец добралась до дома, я опустилась на кровать, стараясь нащупать хотя бы какое-то состояние, в котором можно дышать без того, чтобы заново переживать каждое мгновение прошедшей ночи. Я лежала, глядя на потолок, прислушиваясь к тишине своей квартиры, которая резко контрастировала с теплом, запахом и дыханием, от которых я ушла так поспешно, будто боялась оглянуться и передумать.       Телефон завибрировал в тот момент, когда я только начала успокаивать своё сердцебиение, и, открыв экран, я увидела, что Ник прислал мне репост: статью с громким заголовком, фотографиями и всем тем, что, как я и ожидала, понеслось по интернету со скоростью вируса:

«Рок-роман года?! Эксл Роуз и Алекс Рейн не скрывают чувств»

      Я пролистала вниз, видя знакомые кадры, на которых мы с ним слишком естественно смотрим друг на друга, слишком уверенно стоим плечом к плечу, слишком беззаботно смеёмся. Настолько, что отрицать легенду казалось уже не игрой, а попыткой спорить с химией, которая очевидна даже там, где я хотела бы её не видеть. Прессе не составило труда поверить в эту историю, но хуже всего было то, что я понимала: я бы сама поверила, увидев всё это со стороны.       Под статьёй светилось короткое, но точное сообщение Ника:       Ник: Так… верить или нет? Расскажешь?       Я глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри поднимается то странное состояние, в котором страх, смятение и остаточный жар перемешивались так плотно, что я не могла отделить одно от другого. Я ведь собиралась всё объяснить ему заранее. Что это пиар, что это роль, что мы притворяемся парой, чтобы защитить меня от Блейка и от ненужных вопросов, но всё пошло не по плану ровно в тот момент, когда он взял меня за руку, а потом поцеловал, и я позволила себе ответить так, будто между нами не было никаких условий, кроме желания друг друга.       И теперь я не знала, с чего начать разговор с Ником. Как объяснить то, что я сама себе не могу объяснить?       Я набрала ответ, стараясь выглядеть так спокойно, как только могла, и в какой-то мере даже честно, насколько позволяли обстоятельства:       Алекс: Да, как раз это и хотела тебе рассказать. Это пиар-история, мы должны выглядеть как пара, иначе весь план рассыпется. Есть там один маленький момент, связанный с моей безопасностью, но о нём лучше при встрече. Со мной всё нормально, просто много всего навалилось.       Я едва успела выдохнуть, как появилось новое сообщение:       Ник: Хорошо. Ладно. Кстати… вчера ты так и не написала, что доехала домой. Я волновался.       Эти слова будто ударили мне под дых, потому что они были чересчур простыми и правильными для того, что на самом деле произошло. И мысль о том, что я обещала Нику написать, что всё в порядке, но в итоге даже не добралась до собственной квартиры, заставила меня вздрогнуть сильнее, чем любая новость.       Как я ему объясню, что единственное место, куда я вчера добралась был дом Роуза? Что я заснула там, где вообще не собиралась оставаться? Что я проснулась рядом с человеком, которого всё утро пытаюсь мысленно оттолкнуть?       Лгать Нику всегда было тяжело, но сказать правду сейчас было невозможным: я не понимала, что эта правда означает. Поэтому я написала то, что было максимально нейтрально, хоть и неприятно:       Алекс: Ой, прости. Да, всё нормально было. Доехала, умылась и почти сразу вырубилась, усталость накрыла.       Отправив, я почувствовала, как внутри поднимается обычная человеческая вина. Та, которая появляется, когда врёшь не из злого умысла, а потому что не знаешь, как признаться в том, что сама не разобрала. Было мерзкое ощущение, что его доверием я сейчас вытирала пол, и от этого становилось только хуже.       Ответ пришёл быстро:       Ник: Ну ладно. Главное, что ты в порядке. И что ты в безопасности.       Он как всегда. Излишне добрый, тёплый и далёкий от того хаоса, который крутился у меня в груди.       Алекс: Да. Я точно в порядке. Мне нужно немного времени, чтобы всё переварить. Давай так: заедь ко мне в понедельник вечером? Я хочу всё объяснить, без переписок.       Ник: Хорошо.       Я убрала телефон на тумбочку, пытаясь удержать дыхание ровным, но мысли всё равно возвращались к одной неприятной истине: я лгала не только ему. В первую очередь я лгала самой себе. Я делала вид, что всё контролирую, но даже не понимала, что чувствую на самом деле. И чем ближе был понедельник, тем сильнее я боялась того нового инвестора, который должен был появиться на встрече, и того, что Ник узнает всё раньше, чем я разберусь, что к чему.

***

      Я проснулась в своей квартире. Первое, что ворвалось в моё сознание без спроса, было, конечно же, то самое воспоминание. Не представляю, сколько тысяч раз эти моменты будут всплывать в моей голове по поводу и без.       Я уткнулась лицом в подушку, пытаясь подавить в себе эту вспышку, но чем сильнее пыталась, тем ярче становилось ощущение его кожи, запах его шеи, сила его рук, глубина его голоса.       Закрыв глаза, я глубоко вдохнула и, не удержавшись, тихо засмеялась над собой, потому что иначе можно было бы начать плакать. То ли от безысходности, то ли от тупого временного ощущения счастья, которое ещё никто не смог перебить. Но, думаю, это не надолго.       — Ну всё, — пробормотала я в голос. — Добро пожаловать, Алекс, к финальной стадии идиотизма. Осталось только исписать дневничок сердечками и по буквам вывести «миссис Роуз».       Я приподнялась на локтях, глядя на своё отражение в зеркале напротив кровати. Волосы в полном хаосе. Глаза красные. Лицо помятое. И всё это сочетается с идиотской тёплой улыбкой, которую я пыталась скрыть, но она всё равно пробивалась, как сорняк сквозь бетон.       — Так, стоп, — сказала я себе строго. — Хватит. У тебя реальные проблемы. Настоящие. Не вот это вот «ах, он лежал рядом и был таким красивым». Соберись.       Я встала, прошла к кухне, налила себе воды, выпила залпом, пытаясь хоть немного прочистить голову.       Понедельник. День икс. Встреча, от которой зависело слишком многое, чтобы делать вид, что это ещё один обычный рабочий день: моя работа, моя музыка, моя безопасность и вся эта конструкция, в которой я внезапно оказалась самым центром.       Я собралась без лишних раздумий: умыться, привести в порядок волосы, накраситься так, чтобы выглядеть спокойно и собранно, даже если внутри этого спокойствия не было. Оделась нейтрально, даже немного строго. Ничего лишнего, ничего, что могло бы привлечь внимание или выдать моё состояние.       Из дома я вышла заранее и села в такси, но уже у студии попросила остановиться немного раньше. Чтобы немного пройтись и проветрить голову.       Уже у входа я застыла. Смотрела на автоматические двери, которые открывались и закрывались перед людьми, как будто без всякого усилия, а мне нужно было собрать в кулак остатки нервной системы, чтобы сделать хотя бы один шаг вперёд. Всё было чрезмерно громким: машины на улице, стук каблуков по плитке, даже собственное дыхание.       Потому что внутри здания — он.       И вопрос, который меня сжирал: «Как мне теперь себя вести?»       Сказать «привет»? Спросить «эй, всё нормально»? Поблагодарить за ночь? Или, что ещё хуже, ничего не говорить и сделать вид, что ничего не было?       Я стояла, сжимая ремешок сумки, ожидая, что он один может меня спасти, и думала, что, наверное, никогда ещё не ощущала себя настолько неподготовленной к собственной же реальности.       — Ну отлично, Алекс, — пробормотала я тихо. — Даже в студию зайти боишься. Дневничок с сердечками точно надо купить.       Я сделала пару шагов назад, вдохнула, почувствовала, как начинает тянуть под рёбрами. То ли паника, то ли воспоминание, то ли одно накрывает другим, и вдруг вспомнила, что в каждой моей сумке, во всех без исключения, всегда валяется одна-две сигареты. Не для удовольствия, не для привычки, а как маленький запасной парашют: на случай, если успокоить себя иначе не получается.       Я нашла её почти мгновенно, пальцы нащупали помятый фильтр, как будто он только и ждал меня. Зажигалка нашлась в боковом кармане.       Я закурила ещё до того, как успела подумать, что это глупо. Глубоко затянулась и только тогда поняла, как сильно трясутся пальцы.       Дым обжёг горло, а потом пошёл вниз мягкой, тягучей волной, разрезая тревогу на маленькие куски, которые было легче переносить. Я закинула голову назад и посмотрела в небо. В это грязно-голубое утро, которое ничуть не сочувствовало моему внутреннему состоянию, и медленно выдохнула, позволяя телу наконец отпустить хоть часть этой бессмысленной паники.       Я сделала ещё одну затяжку, чувствуя, что голова становится чуть легче, а мысли — чуть менее угрожающими. И как раз в этот момент, когда я попыталась убедить саму себя, что могу зайти внутрь, что всё это можно как-то пережить, что я не развалюсь при первом же взгляде, я услышала за спиной знакомый шаг.       — Давай только не говори, что начала курить из-за меня, — произнёс он тем самым ровным, чуть насмешливым голосом, который умудрялся звучать и спокойно, и тревожно одновременно.       И я замерла, всё ещё держа сигарету между пальцами.       Не оборачиваясь.       Потому что к этому я была готова меньше всего.       Он подошёл достаточно близко, чтобы я почувствовала лёгкое движение воздуха, но не настолько, чтобы позволить себе подумать, что он делает это специально. Хотя, если честно, после пятницы я была уверена, что любое его приближение уже слишком личное.       Я затянулась чуть глубже, чем требовалось, выигрывая эти несколько минут, во время которых можно было собраться, спрятать внутри всё, что так отчаянно пыталось прорваться наружу.       Если мне нужно дистанцироваться, то придётся и вести себя соответственно. Он, может, подумает, что я сука, но, пожалуй, так нам обоим будет проще.       — Расслабься, — сказала я, выдыхая дым в сторону улицы. — Если бы я начинала дурные привычки из-за мужчин, я бы уже давно ходила с пачкой в зубах как аксессуаром. Это всё инвесторы, если что. Они у меня вызывают больше нервов, чем ты.       Я услышала, как он тихо фыркнул. Не обиделся, не напрягся, просто коротко отметил мою попытку уколоть его. Может, даже оценил. Он приподнял взгляд, задержавшись на моём лице чуть дольше, чем нужно, и в этой доле секунды было то, что я не хотела разбирать: что-то внимательное, чересчур пристальное.       — Инвесторы, — протянул он так, будто это слово само звучало забавно. — Как же.       Он наклонил голову чуть набок, рассматривая меня с тем нейтральным выражением, от которого мне становилось сложнее контролировать собственное дыхание. Он оценивал моё состояние, сверял, насколько сильно я прячусь, и, возможно, пытался понять почему.       — Забавно, — сказал он медленно. — Я думал, ты будешь переживать спокойнее.       — Я переживаю спокойно, — сказала я, делая затяжку чуть дольше, чем нужно. — Но иногда спокойствие имеет привкус никотина. Только лучшие методы, когда хочется завыть и сбежать домой под одеяло.       Он едва заметно приподнял бровь, а уголок губ дернулся, собираясь улыбнуться, но не сделав это до конца.       — Под одеяло, — повторил он, проверяя слово на вкус. — Надеюсь, речь хотя бы о твоём собственном. А то кто-нибудь ещё подумает, что ты привязалась к чужому.       Он улыбнулся: легко, небрежно, но тепло, и эта улыбка, чёрт бы её побрал, снова заставила меня почувствовать то самое горячее покалывание под рёбрами, которое я всю дорогу пыталась задавить. Он сделал шаг ближе, буквально на пару сантиметров, но этого хватило, чтобы сердце ударило быстрее.       Он сделал вид, что ничего не случилось, стоял так, будто сказал что-то абсолютно нейтральное, а не аккуратным движением снял с меня половину моей эмоциональной брони.       У меня промелькнула мысль, что я должна ответить чем-то колким, что нужно держать дистанцию, иначе всё это крайне близко к правде.       Я ничего не ответила, потому что любые слова сейчас выдали бы куда больше, чем я готова была признать даже себе самой.       Я коротко фыркнула, сделала последнюю затяжку, уже без удовольствия, скорее по инерции, чтобы как-то удержаться на ровной поверхности, а не провалиться обратно в те эмоции, которые я пытаюсь похоронить под слоем иронии.       Выбросила сигарету в урну, стряхнула пепел с пальцев и, наконец, заставила себя поднять глаза на него, измучено-равнодушные, внимательные, чуть насмешливые, будто он ждал ответа, которого я не собиралась давать.       — Ладно, — сказала я, выдыхая ровно настолько, чтобы голос не дрогнул, — пойдём уже. У нас остаётся несколько минут до начала, и я не хочу входить туда запыхавшейся и красной, как будто только что спасалась от пожара.       Он чуть наклонил голову, отмечая для себя мой тон, слишком собранный, слишком выверенный, чтобы быть искренним, и едва заметно усмехнулся уголком рта.       — Ну, раз уж мы с тобой во всех заголовках, — сказал он небрежно, словно напоминая о чём-то бытовом, — то хотя бы войдём в здание вместе. А то вдруг кто-нибудь решит, что у нас не всё так гладко.       Слова упали мягко, даже спокойно, но внутри меня что-то дёрнулось. То ли от его голоса, то ли от самой мысли, что теперь любое наше движение считывается как жест двух людей, которые якобы не могут друг без друга.       — Точно-точно, — пробормотала я себе под нос, разворачиваясь к стеклянным дверям, — теперь, помимо инвесторов, мне ещё надо изображать счастливую личную жизнь.       Он догнал меня за пару шагов, не торопясь, но и не отставая, и я почувствовала, как он идёт рядом на той дистанции, где мы выглядим как пара для всех вокруг, но для нас самих это расстояние было почти пропастью.       — Давай хотя бы сделаем вид, что это не пытка, — сказал он тихо, не глядя на меня. — Самим же легче будет.       — Угу, — кивнула я, держась за ручку двери. — Главное — играть уверенно. А там, может, и поверим сами.       Он тихо хмыкнул, то ли соглашаясь, то ли усмехаясь над нами обоими, а я в этот момент внезапно снова захотела сигарету настолько сильно, что захотелось вернуться к урне, достать её обратно и выкурить заново, лишь бы отложить этот момент входа хотя бы на минуту.       Но прежде чем я успела сделать шаг вперёд, прежде чем я успела ещё раз мысленно выдохнуть «спокойно, Алекс, спокойно», он неожиданно взял меня за руку.       Не резко, не властно — нет, хуже: уверенно и невозмутимо, так, будто делал это каждый день, будто это жест, к которому мы привыкли, будто моё запястье действительно принадлежит его ладони уже целую вечность.       Я замерла на долю секунды, чувствуя, как тепло его пальцев накрывает мою кожу, как это мгновенно поднимает внутри что-то почти болезненное и тягучее; как память о ночи, о том, как он держал меня, как касался, как двигался, тут же всплывает так ярко, что дыхание сорвалось, и я, наверное, выглядела как человек, у которого земля ушла из-под ног.       Что он делает?       Что он, чёрт возьми, делает?       Он же… он же… мы же оба… дистанция, Алекс, дистанция, держись, не вздумай…       Я не вырвала руку сразу просто потому, что мозг на один момент отключился, а тело по какой-то идиотской причине успело расслабиться, будто приняло этот жест за что-то знакомое. И я поймала себя на том, что остановилась, держу его ладонь, и сердце бьётся так громко, что наверняка слышно всем автомобилистам на бульваре.       Только через пару мгновений он посмотрел на меня, достаточно мимолётно, чтобы убедиться, что я не падаю в обморок, и, словно ничего не произошло, произнёс своим раздражающе невозмутимым голосом:       — Новоиспеченная счастливая пара.       Он говорил так буднично, словно напоминал расписание репетиции, а не втаптывал меня обратно в ту роль, на которую я сейчас меньше всего была способна. Его пальцы чуть сильнее сжали мои, подчёркивая: это не обсуждается.       — И если ты будешь бежать вперёд меня на пять метров, — продолжил он так же ровно, чуть наклоняя голову, размышляя вслух, — кто-то обязательно усомнится в нашем романтическом счастье. А это, сама понимаешь, не так картинка, которую мы можем себе позволить перед встречей с инвестором.       Я тихо выдохнула, попыталась собраться, но внутри продолжала дрожать от того, как естественно он держал мою руку; от того, что я всё ещё чувствовала импульсы своих нервных окончаний, реагирующих на тепло его кожи; от того, что не могла отделить реальность от легенды, а легенду от того, что происходило с нами.       Он чуть приблизился, так, что его плечо почти коснулось моего.       — И потом, — добавил он полушёпотом, почти насмешливо, — я думал, тебе понравилось держаться ближе. По крайней мере, ты точно не жаловалась.       Я подавилась воздухом, настолько тихой и точной была эта подколка. И одновременно, настолько пошатывающей моё еле удерживаемое самообладание.       Я попыталась выдернуть руку, но он не отпустил. Не дал возможности сбежать, будто сам ещё не решил, зачем именно держит меня, кроме как потому, что так проще сыграть роль.       Я сделала глубокий вдох, глядя на стеклянные двери перед нами, и сказала:       — Ладно. Пойдём. У нас осталось мало времени, и я не хочу, чтобы они думали, что мы опаздываем, потому что… заняты чем-то более важным.       Он мимолётно и немного самодовольно улыбнулся, но этого было достаточно, чтобы по моей спине пробежал нервный жар, заставив пальцы его руки ощущаться ещё сильнее.       И мы вошли в здание, выглядя как идеальная пара, в то время как внутри я тысячу раз пожалела, что вообще закурила, потому что если бы не эта сигарета, я бы уже сидела в кабинете и через моё тело не проходили бы тысячи электрических разрядов.       Стоило нам перейти порог и войти в здание лейбла, как ощущение чужих взглядов стало почти физическим, воздух вокруг чуть плотнее сжимался каждый раз, когда кто-то замечал наши руки, переплетённые так естественно, что любое объяснение сейчас выглядело бы лишним. Мы шли рядом, сохраняя невероятное спокойствие, и если про моё внутреннее состояние всё было понятно без особых усилий, то Роуз себя почти не выдавал. Но, к своему удивлению, я всё же заметила повторяющееся, едва уловимое напряжение его пальцев, будто ему хотелось барабанить ими от нервов. Интересно, это из-за нас или из-за того, что сейчас предстоит услышать? И, если честно, второй вариант почему-то казался куда более обидным.       В холле уже толпились и сотрудники, и артисты. Многие, кого я уже хорошо знала, с кем успела поработать и пересечься не раз, включая совсем громкие имена вроде ганзов и тех, с кем мы оказались на одном фестивале; и те, кого я знала лишь заочно: по трекам, афишам и коротким встречам в коридорах или в репетиционных. Все они сейчас были здесь одновременно, заполняя пространство и создавая ощущение большого, плотного собрания, какого я в этом здании ещё не видела.       — Я так и знала, что вы вместе, — услышала я вполголоса от одной из сотрудниц маркетингового отдела, проходящей рядом и даже не пытающейся скрыть довольную ухмылку. — Фотки вчерашние огонь.       Я кивнула и улыбнулась, пытаясь сохранить лицо человека, которого подобные комментарии не выбивают из колеи, хотя внутри мне отчаянно хотелось провалиться ниже на несколько этажей, только ради того, чтобы не продолжать слышать собственный пульс. Роуз самодовольно хмыкнул, будто стоял рядом с заслуженным трофеем.       Мы прошли в большой зал, где уже были выстроены рядами стулья, а на сцену настроили проектор и огромный экран с логотипом лейбла. В первых рядах сидели основные инвесторы. Те самые, кто так или иначе уже появлялся в поле зрения, привычные и уверенные лица, такие спокойные, в мире которых никогда не случается катастроф. Чуть дальше размещались сотрудники, среди которых, конечно, уже начинались перешёптывания, когда мы заняли места в третьем ряду, конечно, вместе.       Клинк вышел на сцену под лёгкий шум разговоров, решительный, собранный, с той самой энергией человека, который готов не просто провести мероприятие, а раскачать всё это здание.       — Коллеги, друзья, партнёры, — начал он, расправляя плечи и демонстративно разворачивая ладони. — У нас сегодня важный день, и я счастлив, что мы смогли собрать весь лейбл в одном месте. Как вы знаете, последние два года были для нас периодом активного роста, и результаты, которые мы получили, превзошли даже наши самые смелые ожидания.       На экране сменялись диаграммы, графики, какие-то сложные таблицы, но я, честно говоря, смотрела на всё это чуть рассеянно, цепляясь за происходящее только для того, чтобы не провалиться в своих мыслях. Пока Клинк говорил о доходах, успешных релизах, расширении контрактов и общей финансовой стабильности, я невольно ловила боковым зрением тихие взгляды людей, которые словно подтверждали: да, мы видим вас вместе, да, всё выглядит вполне естественно, да, вам идёт этот статус.       Он перечислял достижения, отмечал вклад каждого отдела, благодарил инвесторов за поддержку, строил ту самую уверенную картину успеха, которую терпеть не могут скептики, но обожает совет директоров. И всё шло ровно, предсказуемо, почти успокаивающе до момента, когда он перешёл к заключительной части.       — И последнее, что я хочу сказать перед тем, как мы перейдём к неформальному обсуждению, — произнёс Клинк, сделав небольшую паузу и улыбнувшись немного шире, чем обычно, — касается нашего старого знакомого, давнего партнёра, человека, который много лет поддерживал наш лейбл, предпочитая оставаться в тени. Но, как вы понимаете, время идёт, задачи меняются, и этот человек принял решение, что хочет больше прозрачности, больше участия и, наконец, больше прямой ответственности.       Я почувствовала, как всё тело Эксла резко напряглось, и заметить это можно было лишь потому, что мы сидели так близко, касаясь друг друга плечами и бёдрами, тогда как внешне он оставался непоколебим.       — Итак, — продолжал Клинк, — давайте поприветствуем нашего старого нового коллегу, человека, который теперь официально входит в совет директоров… Алана Блэйка.       Имя ударило в зал, огромной густой волной, которая накрыла нас с головой, и я замерла, не успев даже вдохнуть. Роуз повернул голову почти одновременно со мной, и наши взгляды встретились: резкие, непонимающие, растерянные, одинаково напряжённые, будто мы оба пытаемся в одну секунду проверить, не сошли ли мы с ума.       Зал взорвался аплодисментами, не подозревая, что у меня в груди что-то хрупкое, но важное треснуло под этим звуком.       Алан Блэйк вышел на сцену: хищный, уверенный, собранный, как человек, который много лет ждал именно этого момента. Я же сидела, не чувствуя ни рук, ни ног, ни собственного дыхания, и понимание того, что он никогда ничего не делает просто так, наваливалось с такой силой, что становилось трудно верить в эту реальность.