Эндшпиль

      Хэдес не сводила с дневника глаз. Она тщательно размышляла над тем, стоило ли ей вообще в это ввязываться.       «Каффас! Уже ввязалась!»       Слипшиеся высохшие страницы стонуще затрещали, когда тевинтерка раскрыла дневник.       «Заброшенная ферма в двух милях от деревни — идеальное место. Просторные угодья ничейной земли вдали от любопытных глаз. Полвека назад здесь произошла настоящая трагедия: кровь окропила стены этого дома, приманив нашедших здесь пристанище злых духов. Фигурально, конечно. Местные верят, что теперь эта земля проклята. Простой люд до ужаса любит романтизировать любое событие (уверен, все было не настолько трагично, как все привыкли думать). По крайне мере я могу не опасаться за свое немногочисленное имущество и спокойно работать. Последствие войны не сильно сказались на этом месте, но больных много — я должен помочь.»       На следующих страницах чернила смылись, и слова, что когда-то были начертаны на этих потрепанных листках, теперь навсегда растворились в бездне неведения. Хэдес перевернула еще несколько страниц, читая следующий сохранившийся отрывок.       «В этой деревушке, когда-то бывшей небольшим городком, имеет хождение одна любопытная легенда с множеством вариаций. Точнее выразиться, это совершенно разные истории, но всех их объединяет один собирательный персонаж — маг. Маги во всех этих историях безымянны, но им вовсе и не нужны имена, чтоб на протяжении десятков лет пробуждать в местных жителях животный ужас перед колдовством (до чего же низок уровень их культуры). Занимательно, эта деревня будто ограждена от всего остального мира незримым барьером, жители будто заперты здесь, в этой маленькой камере с тысячью замков, которые они же сами и повесили. Находящиеся под влиянием собственных предрассудков, они вынуждены волочить свое существование в вечном страхе перед вымышленной угрозой. Нет, эта деревня не ограждена барьером. Она завернута в саван.       …Ниже приведу самые распространенные версии легенды.       Первая версия и она же самая абсурдная: об убийце-маге, отступнике и ко всему прочему еще и некрофиле, похищающем покойников и совершающего с ними всякого рода непотребства. Согласно традициям андрастианской Церкви, умершие кремируются, а их прах предают земле, что, с одной стороны, повторяет историю о сожжении Пророчицы, а с другой — превращает труп в горстку пепла, которая уже никогда не сможет навредить живым. В связи с этими обстоятельствами, маг был вынужден выкрадывать трупы из часовни, где подготовленные к похоронам тела оставляли на ночь перед сожжением. Все описанные события происходили во время очередного Мора (какого «из» легенда не уточняет) или же сразу после него, то есть в постконфликтный или непосредственно военный период. Таким образом легенда оправдывает долгое неведение местных жителей о деяниях указанного мага. Так он и продолжал бы свое грязное дело, пока одной ночью ему не повезло: служительница местной церкви застала его за кражей очередного тела. Почему он ее не убил на месте? Почему никого не заботили регулярные исчезновения тел? Неужели служительница решила взять ситуацию под собственный контроль? Почему тогда она была совсем одна? Но ведь это легенда — легенды не следуют логике. Пожалуй, я действительно слишком придирчив к мелочам.       Итак, в итоге маг был публично сожжен на городской площади. Довольно жестоко. Вторая версия истории заключалась в следующем: некая отступница, которую тут принято называть ведьмой (аналогия с ведьмами Диких земель?), которая успела убить двух девушек, прежде чем ее поймали. Своих собственных дочерей, если быть точным. Легенда гласит, что она так завидовала красоте своих детей, что не смогла совладать с собственной завистью и дабы омолодиться и вернуть былую красоту, убив их, спустила из их тел всю кровь и искупалась в ней. В этой версии «ведьму» повесили. Считается, что после этого разгневанный дух ведьмы мстит всем красивым девушкам. Каким образом остается загадкой.       Третью версию легенды я сам считаю весьма занимательной. На ее основе местные даже придумали страшную поучительную колыбельную, как они сами утверждают. Хотя я бы сказал, что она родилась в головах людей под впечатлением от всех этих историй.       Чтобы не повторяться, приведу ниже текст этой самой песни-предостережения:

Ведьма в темный лес манит, Из чащи детский смех летит. А колокольчик голосит — Цепкие пальцы дергают нить. Динь-дон, динь-дон. Ведьма придет за тобой. Динь-дон, динь-дон. Окна скорее закрой. Над кромкой леса, за рекой Высится шпиль башни ведьмовской. А в башне той чародей Варит зелье из детских костей. Динь-дон, динь-дон. А чародею неведома честь. Динь-дон, динь-дон. Ворон приносит недобрую весть. С котомкой на плече идет, В чаще сокровище его уже ждет. Он собирает черепки — Ведьмы недавнего пира следы. Динь-дон, динь-дон. Эликсир в котле кипит. Динь-дон, динь-дон. Колдуну он жизнь продлит. Не сворачивай с тропки лесной, Если хочешь вернуться домой». Динь-дон, динь-дон. Сухая рука качает колыбель, Динь-дон, динь-дон. С рассветом услышь соловушки трель. Но тропки больше не видать, Рыдает от горя безутешная мать. Динь-дон, динь-дон. Сквозь грузные ветви бьется свет. Динь-дон, динь-дон. Старая ведьма рвет первоцвет. Словам ее не желала внимать — На дубе семейном повесилась мать.»

      Хэдес узнавала отрывки этой страшной колыбельной — те, что напевала Эдлин. Тенериан закусила губу, почувствовала легкий привкус разочарования: это не то, что она ожидала увидеть. Легенды, сказки, истории на грани яви и вымысла. Слишком много утерянных страниц и слишком мало полезной информации на сохранившихся.       Однако в ней все больше укреплялось убеждение: обсессия, порожденная долгими размышлениями травника над местными легендами, могла сделать его помешанным. Язык, которым он вел повествование, по большей части был сух и не обременен яркими словесными конструкциями, за редким исключением. Обычно в такой манере пишут ученые — просто и по факту. Казалось, в этом было ничего необычного, но какая-то мелочь, что-то совсем незначительное в этих исписанных страницах вызывало тревогу, но Хэдес едва ли могла это конкретизировать.       «Что-то пугающее, ненормальное… Исключая, конечно, сам факт его не самой спокойной кончины», — испустив короткий смешок, подумала Хэдес. Нервный смешок. — «Быть может его странное поведение стало провокацией к дальнейшим действиям. Хотя это совсем не утешает.»       Маг сглотнула, вспомнив глаза местных — наблюдающие искоса, с подозрением и предубеждением. Они смотрят точно как убийцы, крадущиеся в тени, пронеслась мысль в ее голове, отчего мерзкий холодок пробежался своими крючковатыми пальцами по спине.       Девушка тряхнула головой. Оставив навязчивые мысли, она продолжила читать.       «Неделю назад я встретил женщину. Она была необыкновенной: черные волнистые волосы, темно-карие глаза и белоснежная кожа. Ее кожа… Бархатистая, как лепестки первых весенних цветов. Я хотел бы оберегать ее, заботиться о ней. К великому сожалению, она уже отдала себя в лоно Церкви. Но мне действительно хватает тех редких бесед, что мы проводим после службы. Сегодня она улыбалась особенно часто. Думаю, я тоже ей нравлюсь.»       Тенериан внимательно читает страницу за страницей, выхватывая взглядом отдельные фрагменты, во всех красках описывающие подробности тайного увлечения травника — по большей части признания влюбленного юноши, впервые постигшего это чувство.       «Сегодня мы разговаривали о дальних странах. Она всю жизнь провела здесь. Честно сказать, я тоже, кроме стен Круга да этой деревеньки особо ничего не видел — когда все это началось, смотреть по сторонам было некогда, приходилось спасаться бегством. Но я много читал. А Первый чародей частенько говорил, что у меня еще и хорошая фантазия. Я люблю рассказывать истории: местным детишкам, моей Вилене, той девочке Эдлин — ей особенно полюбились истории о грифонах.»       «Виделись с Виленой сегодня у реки. Она была прекрасна».       «Вилена сказала, что… она думает, что в положении…»       «Я должен увезти ее отсюда! Но на это нужны деньги. Много денег. Времени нет. Преподобная мать не должна узнать, иначе будут неприятности.»       «Я знаю, местные шепчутся обо мне. Эдлин рассказывала. Они не должны узнать.»       «Мне кажется за мной кто-то наблюдает.»       «Я не знал, Создателем, клянусь, не знал, что она травит плод!»       Тенериан нервно сглотнула. Она продолжила изучать дневник, и с каждым прочитанным словом в ее голове постепенно складывалась цельная картина — история оказалась донельзя проста и тривиальна. И настолько же ужасна, насколько и проста.       «Я пытался ее отговорить! Но она сказала, что уже как пару дней принимает отвар… Зачем я только рассказал ей об этих травах?! Она вытравливает плод! Нашего малыша… Она сказала, что боится ее, что если она узнает… Но я почти уговорил ее остановиться! Если она пропьет мой отвар, возможно, его удастся спасти… Моя бедная Вилена…»       «Нашел в подполе чей-то дневник. Не знаю, зачем вообще туда полез — надеялся найти тайник, забытые или случайно оброненные деньги (хотя бы пару монет), в спешке брошенные бывшими хозяевами дома. Но нашел только этот дневник, а в нем… там описаны такие мерзости. Это ритуал. Я не успел все прочесть, но думаю, это как-то связано с привязкой духов. Там слишком много страшных, мерзких подробностей. Дневник стоило бы уничтожить, но… вдруг мне за него хорошо заплатят?.. Тогда мы с Виленой сможем сбежать. Попрошу взаймы у трактирщика. Он хороший человек. Он поможет нам.» «Этот горбун. Думаю, она подослала его следить, за мной.» «Поздно. Слишком поздно. Сегодня утром Вилену нашли в церкви. В своей келье.» «Зачем она это сделала?.. Я не верю, что она могла так с собой поступить. Поступить так с нашим ребенком. Не могла…»       «Я должен уничтожить дневник, пока не поздно. Пока она не узнала. Я вырвал из него страницы с ритуалом и спрятал здесь, среди своих записей. Она следит за мной. Надеюсь, я успею.»       Тенериан пролистала дневник до конца (возможно, травник вшил страницы с ритуалом), потрясла его, прощупала кожаную обложку — и почувствовала уплотнение под кожей. Неровные, наспех наложенные швы скрывали небольшой конверт, спрятанный в обложке дневника.       «Местные продолжают со злобой коситься на меня. Мне страшно.»       С улицы донеслись громкие невнятные возгласы множества голосов, что привело Тенериан в изумление — час был слишком поздний.       Чувство липкой тревоги с ехидством заскребло в груди.       Ее ведь видели сегодня утром. Видели прогуливающейся у берега незадолго до того, как пропала девчонка. И видели выходящей из дома швеи накануне.       Дыхание участилось. Капля холодного пота стекла по виску.       Кто знает, что может прийти в голову этой озлобленной деревенщине?..       Возможно, это говорила лишь ее паранойя, но одно Хэдес знала наверняка: тех, кто привык с такой ненавистью смотреть на всех незнакомцев, стоит остерегаться вдвойне.       Было еще кое-что, что смущало тевинтерку все то время, что она находилась в комнате, но чему поначалу не придала особого значения.       Это сама комната. Что-то изменилось в обстановке.       Изменения совсем незначительные — глаз сразу не зацепится, однако ощущение того, что вещи находятся не на своих местах, будет мучить до тех пор, пока не найдется причина этого беспокойства. Сундук. Он сдвинут.       Тенериан рванула с места, и дневник, упав с ее колен, зашелестел рваными страницами — он открылся на развороте в середине, и исписанные листы выбивались своим видом из числа прочих. Пожелтевшая бумага была испещрена хаотично, с неистовой яростью начерканной десятками раз одной и той же фразой — «Ненавижу церковников!»       Тевинтерка, отодвинув массивный сундук, дабы вытащить зажатую между ним и стеной походную сумку. Хэдес, проверив ее содержимое, прерывисто выдохнула: одного флакона нет. В это же самое мгновение как недоброе предзнаменование погасло пламя свечи, сдутое холодным вздохом ночного ветра. Гудение людских голосов за окном давно стихло, и все окунулось в гнетущее безмолвие.       Руки Тенериан задрожали. Кто-то копался в ее вещах, пока ни Варрика, ни самой Тенериан не было в комнате.       Все те дни, что они провели здесь, кто-то из них всегда здесь оставался — мера предосторожности, которая оказалась совсем не лишней. Но в день, когда пропала Эдлин, они оба занимались поисками, и этого времени вполне бы хватило, чтобы обыскать комнату.       Тевинтерка закрыла сумку и бросила на стол — звякнули стеклянные сосуды, но Хэдес не обратила на это никакого внимания. Она, опустившись на стул, нервно тарабанила пальцами по столу. Вспомнила, как велела никому не входить, даже для уборки, и в голове ее проскочила мысль, что нарушение прямых запретов — соблазн всегда гораздо больший, чем негласных.       Тенериан внезапно остановилась. Прятать сумку уже не имело никакого смысла — тот, кто рылся в ее вещах, наверняка уже доложил обо все жрице. Нужно бежать! Найти Варрика и бежать… Варрик, демон его раздери! Он ведь может быть где угодно!       Хэдес нервно одернула ворот жакета. Волнение — пока еще не страх, но чувство, всегда идущее под руку рядом с ним.       Ей необходимо его отыскать. Где бы он ни был.       Она неосознанно дернулась и вскочила от громкого хлопка двери и подняла взгляд на вошедшего.       — Гляжу, ты нашла себе занятие, Тенериан, — сняв перчатки и вытерев пот со лба вместо приветствия воскликнул Тетрас. Все это время гном оказывал местным помощь в поисках пропавшей Эдлин, но, судя по его смурному виду, девочку так и не нашли. — А я тут услышал от местных одну забавную легенду. Интересует? — печаль в голосе Варрика, абсолютно не соответствующая словам, выдавала его желание отвлечься хотя бы на короткое время. Он не заметил тревожного состояния тевинтерки, что, словно окаменев, теперь неподвижно стояла на своем месте и, казалось, вовсе перестала дышать.       — Варрик…       — Энтузиазма в твоих глазах, конечно, нет, но ты тут единственный слушатель, — продолжил гном и плюхнулся на сундук. От него несло запахом ладана — ходил в местную церковь. — В общем, давно эта история началась: жила когда-то неподалеку от этого места одна магичка, отступница…       Тенериан в одно мгновение приблизилась к гному вцепилась тому в плечи. Пальцы так сильно впились в кожу, что теперь сама она едва ли смогла бы разжать их, и только сейчас Тетрас заметил нарастающую панику в ее глазах.       — Варрик, послушай! Мы должны уехать! Сейчас!       — Чего это с тобой?       Лицо тевинтерки стало белее обычного, точно мел. Ее голос и губы дрожали.       — Говорю, надо бежать из этой моровой дыры, пока на нас не спустили всех собак! Девчонку ведь так и не нашли?!       — Нет.       — Ну и как ты думаешь, кто первым окажется в списке подозреваемых? — Она едва не сорвалась на крик, тряся Варрика за плечи.       — Да чего ты так нервничаешь?! — Тетрас схватил одно ее запястье. — Мы участвовали в поисках и до того, как мы сюда прибыли, пропала одна девушка — в ее похищении нас уж точно не смогут обвинить.       — Варрик, я видела, как они на нас смотрели! И смотрели они точно не с доброжелательностью. Да для обвинения им достаточно и того, что я говорила с той девчонкой накануне ее исчезновения. Они видели, как я выходила из дома швеи.       — Это глупо, Тенериан. У тебя паранойя.       — Это у них паранойя! — Хэдес отпрянула от гнома и заметалась по комнате. Варрик готов был поклясться: еще немного и она буквально начнет рвать на себе волосы. — И висящие в петле трупы у ворот тому прямое доказательство!       — Тут много людей пропало за последнее время. А сегодня пропал еще и ребенок. Они напуганы, Тенериан.       Хэдес давится нервным смешком.       — Напуганы? Да они в ярости! Они как сбившиеся в стаю побитые псы, готовые порвать в клочья любого, кто посмеет хоть на шаг приблизиться к стае! — она панически дышала, выкрикивая слова в лицо Тетрасу, когда внезапно замолкла. Она закрыла глаза и сделала глубокий вдох. — Хотя ладно. Делай, как знаешь. Если хочешь, оставайся, но я умирать в этой дыре не намерена.       Тенериан перекинула сумку через плечо и уже спешила к двери, когда Тетрас перехватил ее за запястье.       — Постой! Постой, успокойся! — Тевинтерка буквально тащила гнома за собой, как мешок, когда тот одним резким движением развернул ее за плечо к себе.       — Остановись!       Прежде чем Тенериан успевает произнести еще хоть слово, громкий шлепок от звонкого удара ладони по лицу оглушает уши, разбивая звенящую тишину. На мгновение тевинтерка оторопела, силясь понять, что жаром опаляет сильнее — покрасневшую скулу или попранную гордыню. Аристократически бледное лицо побелело еще сильнее, хотя казалось, бледнее оно стать уже не могло. И только левая скула алела, словно кровь на первом январском снегу.       Тенериан смотрит на своего гнома с застывшим отчаянием на лице. Истерия. Паника. Последняя надежда. Момент, когда человек полностью осознает свою беспомощность перед неизбежным, но продолжает громко кричать, надеясь, что его кто-нибудь услышит.       Но мгновенное помешательство рассеялось как табачный дым, уступив место пылающей ярости.       — Да как ты смеешь? — Слова змеиным шипением сорвались с губ Тенериан — она была похожа на кобру, готовую совершить бросок.       — Да успокойся же ты! — гном выставляет перед собой руки — жест защиты — и голос его хоть и громче обычного, но темп спокоен. — Они намереваются по ночам патрулировать улицы — по-тихому сбежать все равно не удастся. Единственная возможность для нас — найти того, кто за всем этим стоит. А теперь сядь. И дослушай историю до конца. Присядь, — с нажимом произносит он последнее слово, и Тенериан повинуется. Она более не говорит ни слова, но Варрик знает: зверь внутри утихомирился, но он все еще рычит.       — На чем я остановился? А, на самом начале. Итак, обитала эта самая отступница в крохотной хижине где-то за деревней, подальше от людских глаз. С местными встречалась в основном, так сказать, по рабочим нуждам или же в тех редких случаях, когда нужно было что-то купить на рынке. Не трогал ее никто, раз она ничего худого не делала. Наоборот, сами к ней все из деревни приходили: кто с болячками, кто просил, чтоб скотину посмотрела да вылечила — та была целительницей, судя по всему. Еще молва гласит, будто захаживали к ней и чтоб проклятие наложить или снять. Но это явно из цикла «выдумок и легенд местного края». Забавно, но магичка посещала местную церковь и ни одной службы не пропустила. Возможно, этим она заслужила хорошее к себе отношение со стороны местных жителей. Один местный охотник как-то проболтался за кружкой эля, будто бы видел, как магичка эта кровь пьет: пошел он как-то на волка, да и заплутал. Демон, говорит, попутал — всю жизнь охотился, знал весь лес как свои пять пальцев, а тут внезапно сбился с пути. Посчитал, что «ведьма наколдовала». Так и бродил он по лесной чаще, пока не набрел на неприметную и совсем незнакомую тропку и по ней не вышел на лесную опушку. Вдруг глядь! — а там эта магичка, на опушке той, голая совсем, тушку зайца голыми руками рвет, за зубами в мясо вгрызается да кровью себя поливает! Ну он как честный охотник и человек дал оттуда деру.       — Варрик…       — Скажешь, смешно? То-то и оно — смешно до невозможности. Да и никто поначалу ему не поверил — охотник тот был большой любитель до выпивки. Но потом спустя какое-то время девчонка одна пропала. Ушла по ягоды в лес и не вернулась. К слову, как раз в это время наша горе-магичка и перестала посещать церковь. Кинулись искать пропавшую всем поселением — искали три дня, но так и не нашли. Тогда местные и сложили все в общую картинку. Конечно, первой во всем «ведьму» обвинила горемычная мать. Хотя, тут подозревают и личные счеты — невзлюбила владелица фермы молодую магичку с первого дня — кто-то говорит, что это была простая женская зависть, кто-то, что магичка эта часто ссорилась с той фермершей якобы из-за того, что та глаз на муженька ейного положила. Да итог один: сожгли. И ведьму, и дом ее. Поговаривают, перед смертью та диким зверем орала так, что даже до деревни ее крик долетал, да проклятьями все сыпала, мол, «изведу, скот ваш падет, сами от хвори подохнете, годы неурожая будут» и далее весь стандартный набор проклятий по списку. Говорят, девочка домой так и не вернулась. Ни в лесу, ни в «ведьминской» хижине. Перед тем как магичку в ее доме запереть, они ведь все обшарили, но ни детских костей, ни магических амулетов, ни зелий не нашли. Однако это не помешало им вынести суровый вердикт отступнице. Ну, а мать той девчонки…       — А мать повесилась на собственной косе на ветке столетнего дуба. Да-да, я уже знаю эту историю, — раздраженно скороговоркой выпалила Тенериан.       — Знаешь? — брови гнома взметнулись вверх. Он досадливо вздохнул. — А я тут распинался.       — Прескверная история. Только зачем нужно было тратить на нее время? — раздражительно-злой тон тевинтерки прорезал уши так, что Тетрас на миг невольно скривился. Мысленно он сказал себе, что вполне способен понять ее гнев, ее желание убраться отсюда как можно скорей, но вслух произнес иное:       — Я это к тому, что наш убийца мог воспользоваться этими байками, чтобы запугать и так встревоженных жителей и навести их на ложный след, — Варрик прервал свои рассуждения на короткий миг, сам не зная зачем, — возможно, по старой привычке. Хэдес же, очевидно осознав, что все речи этого краснобая растягиваются надолго, лишь вздохнула и опустила подбородок на скрещенные в пальцах руки. — Страх отбил бы у них возможность думать, и все бы накинулись на того, кто лучше всех вписывался в их картинку случившегося. В данном случае пострадал ни в чем неповинный травник, так как, судя по рассказам местных, был тем еще затворником, — спокойно договорил последнюю фразу гном и замолк.       Тевинтерка снова выдохнула и подняла на него взгляд, но молчания не нарушила.       — Правдоподобно. Только ты все равно не попал, — наконец произнесла она, и Варрик не столько удивили брошенные ею слова, сколько странная досада, просачивающаяся в тоне ее голоса.       — О чем ты?       — Об этом, — Хэдес ткнула указательный пальцем прямо в лежащую на столе тонкую книжку, которую сама до этого читала. — У этой истории было несколько версий. Судя по записям, легенды о злых магах гуляют тут давно, даже слишком давно. И все истории варьируются в зависимости от времени, места и действующих лиц, но все они заканчиваются одинаково — мага или как принято здесь их называть «ведьму» публично казнят. А после уже идет типичное для здешних мест предостережение о ведьмином проклятье, — она протянула книгу Варрику, а когда тот с сомнением взглянул на тевинтерку, сказала, — давай, взгляни.       Тетрас пролистал несколько страниц перед тем, как его взгляд зацепился за случайные строки.       — Аккуратный почерк. Рецепты… Что это? Зелья?.. — бормотал гном, поверхностно читая случайные отрывки. Тенериан молчала, внимательно следя за Варриком. — Травы, травы, снова травы… Что это, Тенериан?       — Это дневник травника, — спокойно сообщила Хэдес. — Ему в этой истории не повезло больше всех. Но на его месте можем оказаться и мы.       Гном задумчиво почесал подбородок.       — Выходит, нам остается лишь одно? — удрученно выдохнул гном. — Но ребенок пропал.       — Ей не помочь. А мы еще можем спастись.       — Она еще может быть жива! — не унимался Тетрас. — Это ведь ребенок. Она попросту могла заблудиться.       — Ты не читал дневник. И ты не видел того, что видела я.       — И что же ты видела? — со скепсисом изрек гном, скрестив руки на груди.       Тенериан нервно сглотнула, вспомнив прожигающий самое нутро взгляд жрицы. Она явно намеревалась что-то сказать, но толи собиралась с силами, то ли пыталась подобрать наиболее подходящие слова.       — Где эти демоновы отродья?! — послышался снаружи жуткий вой. — Связать! Будут сопротивляться — глотки перерезать!       И в поддержку хрипящему басу взвыли десятки других, точно волки перед кровавым пиршеством.       — Дай мне! — Хэдес вырвала дневник из рук оцепеневшего гнома, вытащила из-под обложки конверт с листами и спрятала во внутренний карман камзола. — Об этом я расскажу тебе позже.       — Вот же портки Андрасте! Давай, Бьянка, не время ломаться! Так, только давай без глупостей, Тенериан. Давай без… — Варрик повернулся в сторону двери, но Хэдес там уже не было. — Поздно. Ты уже успела натворить глупостей. — Он бросил заряжать арбалет и кинулся к лестнице, наперерез тевинтерке.       — Что ты.?       — Спокойно. Сдаемся добровольно, — громко, так, чтоб все услышали, сказала Тенериан, подняв руки ладонями к толпе. — Только позвольте для начала…       — Заткнись!       Кто-то ударил ее черенком от вил в висок, и Тенериан упала лицом на грязную каменистую дорожку.       — Прекрати!       — Ты — следующий, гном! Сам упадешь или помочь?!       И Варрик повиновался, безвольно упав на колени. Он посмотрел на лицо тевинтерки — мертвецки бледная, недвижимая, ее глаза закрыты — должно быть, без сознания. По виску стекла струйка свежей крови. Пахнет сыростью и пылью.       — Хэди?       Хрипящий шепот гнома заглушило свирепое ликование толпы. Они — победители. Они поймали бестию. Отсекли голову ядовитой змее, спасли себя, спасли своих детей от страшной смерти.       Варрик болезненно морщится и с силой прислоняется лбом к холодному камню, чтобы притупить нарастающую головную боль. Торжествующие крики сливаются в несмолкаемый гул, раскатистый набат. Сквозь этот шум он сумел расслышать чье-то слабое хрипение и глухой кашель.       — Мы не виновны! — сплюнув кровь, затекшую в рот, сипло выдавливает из себя Тенериан. Но никому не было дела — толпа, обуреваемая сумасшедшим исступлением, торжественно провозгласила самих себя героями.       Тенериан постаралась глубоко вдохнуть, превозмогая боль, чувствуя плотное давление на грудь и кровь, мечущуюся в голове. — Доказательства! У нас есть доказательства!       Кто-то из толпы взвизгнул, тыча пальцем в почти что бездыханное тело — в поверженного зверя, и все замолкают, содрогаясь в бессловесной ярости. Отделенная от тела голова змеи по-прежнему кусалась.       — Дневник! Взгляни на него и тогда сам поймешь, что мы не при чем! — Хэдес задыхалась в собственных вздохах, но продолжала, откашливаясь, говорить, стараясь убедить их — убедить сумасшедших образумиться.       — Сука!       Кто-то пнул ее мыском сапога прямо в лицо — Тенериан харкнула ему в лицо кровью.       — Ах, ты, мразь!       Этот кто-то хватает ее за ворот, приподнимая над землей, уже занося руку для удара.       — Что здесь происходит?!       Толпа вмиг умолкает, уступая дорогу преподобной матери. Она ступала неспешно, почти плыла — ее можно было сравнить с ладьей, уверенно идущей по водной глади, и лишь выражение ее лица выдавало беспокойство.       — Нашли виновников, преподобная мать Раделла. Стоило сразу их вздернуть, как только за ворота прошли. Шваль!       Безликое скопище вновь одобряюще загалдело, но ровно до того мига, когда преподобная мать вознесла к небу руку, одним лишь изящным движением обрубив вопль беснующегося народа.       — Я призываю вас к порядку. Для начала выслушаем незнакомцев, — ее голос такой тихий, такой умиротворяющий. Такой лживый. Она наклоняется, протягивая ладонь Хэдес, и та принимает помощь, а вместе с тем и условия игры.       — Нечего их слушать! Набрешут с три короба, только время на них потратим! Вздернуть и поделом! Мы нашли ведьмовские склянку в ее сумке! Точно колдовское зелье! Вдернуть! Вдернуть!       — А Эдлин? Это они ее заманили своей ворожбой!       — Ты высказался. Дай высказаться и им. Ваши глаза были ослеплены гневом, когда вы решали судьбу несчастного травника, не прислушавшись к голосу разума. Многие лишились близких в то время, однако то пагубное чувство, что вы пробудили в себе, лишь очернило ваше сердце, но не принесло покоя. Создатель учит нас состраданию и добродетели. В ту ночь мы взяли на себя бремя сурового приговора и в итоге потери продолжают преследовать нашу деревню и до сего дня. — Хэдес было решила, что ослышалась. «Мы»? — В ту ночь вы все совершили большую ошибку, тогда, быть может, это шанс ее исправить? — голос преподобной матери дрогнул лишь однажды за все время ее речи, будто она испугалась, что произнесла лишнее. — Вы слышали обвинения — вам есть что сказать в свою защиту?       Тенериан сглатывает нарастающее напряжение, натягивая личину покорности и смирения. Голос ее необычайно спокоен, а тон мягок, и каждое слово подобрано с особой тщательностью — все, как того требует негласный устав любого искусного переговорщика. Варрик, что тоже уже поднялся на ноги, знал, как тяжело ей всегда давалась эта роль — как до тошноты омерзительно ей было попирать собственную гордость.       — Те склянки — результат кропотливой работы ученых мужей. Они служат медицине, науке, а не магии. Отвар ведь даже не светится, как магические зелья. И пахнет полынью… К-ха! — Воздух застревает в глотке, тевинтерка заходится громким кашлем. — Сами… кх… попробуйте, если боитесь мне их передать.       Тенериан держится за горло в попытке подавить очередной приступ кашля. Тетрас придерживает ее за локоть. Они оба не сводят глаз со жрицы, а та следит за ними.       — Оливер, будь добр…       — Но ведь, матушка… Что если там яд?       — На все воля Создателя — как его верная служительница я обязана пойти на риск, дабы защитить невиновных. Но если там окажется яд — я приму смерть с достоинством и отправлюсь в его обитель, — служительница Создателя выдерживает паузу, прежде чем продолжить, уже с большим нажимом, — а виновных он покарает.       Раделла откупорила поданную ей склянку и, замешкавшись лишь на мгновение, уверено поднесла ее к лицу и вдохнула запах:       — Полынь, — сморщившись от горького духа, заключила она. — Полагаю, не имеет смысла проверять все остальное, но что насчет девочки? — высокомерный взгляд матери Раделлы не вызывал у Тенериан ничего, кроме жуткой брезгливости, которую Хэдес тщательно пыталась скрыть за безропотным взглядом.       — У меня есть это, — тевинтерка достала из внутреннего кармана жакета тонкую книжонку в потрепанном кожаном переплете. — Он принадлежал травнику, который и стоял за всеми этими убийствами, — произнося эти слова, Тенериан будто прожевывала их, с особой тщательностью.       — Я ведь говорил, что он та еще гнида!       — Поделом! Теперь ворон кормит, сука!       — Я прошу у вас тишины! — служительница Создателя снова воздела руки к небу, и толпа послушливо замерла. — Травник мертв — должно быть, вы уже знаете об этом. Тем не менее, пропала Эдлин сегодня, как раз тогда, когда в городе появились вы. Что вы скажете на это?       — Я думаю, у него был сообщник, о котором никто не подозревал. Возможно, сейчас он все еще прячется в его доме, а, может, он как и все регулярно посещает ваши службы. Может, даже был послушником. Как Вилена.       Глаза матери Раделлы округлились. Она тут же отвела взгляд, прикусывая щеку. Очевидное замешательство не позволяло ей выдавить и слова — прервать чужаков она не имеет права, но если ее выдадут… Преподобная мать не хотела даже думать об этом.       Хэдес понимала, что сильно рисковала, но другого выхода она не видела: этот странный жуткий горбун, нелюдимый, даже боязливый — идеальный кандидат на роль козла отпущения. Как бы Варрик позже ни упирался, как бы ни восклицал о несправедливостях мира, тевинтерка знала одно: если сегодня кто-то и умрет, то это точно будут не они.       Голос преподобной матери звучит как натянутая струна — напряженно, с дрожанием:       — Что ж, это разумное предположение. Мы обязательно проверим написанное в дневнике. Мы проверим, — довольно мягко, но ощутимо безапелляционно отрезала жрица, когда кто-то из толпы было намеревался возразить.       — Я нашел ее! Нашел! Нашел! — сквозь поутихшее скопище протолкнулся мужик и, весь запыхавшийся, упал на колени перед Радделой.       — Эдлин! Ах, Эдлин! Я, ах, нашел ее! — выталкивал он слова вместе с кашлем. — Она в колодце! В заброшенном колодце на западном конце деревни! Уже холодная…       В рыданиях рухнула на голый камень мать пропавшей девочки. Она била себя руками по голове, лицу, в грудь, надрывно стеная, мечась по земле и крича во всю глотку.       — Успокойся, Улла, успокойся, — преподобная мать присела рядом с плачущей женщиной и в доверительном жесте опустила ладони той на плечи. — Она в руках Создателя. Все, что ты можешь — принять ее судьбу и усердно молиться, чтобы Эдлин, бедная маленькая Эдлин, отправилась в чертоги Создателя.       Женщина замолчала, все еще сотрясаясь в бессловесных рыданиях.       — Да, матушка, я буду молиться. И буду молиться за вас и ваше благополучие. Мать Раделла кивнула и поднялась на ноги, обращаясь к пастве:       — Незнакомцы доказали свою невиновность! Думаю, ни у кого не осталось сомнений, что-то, что произошло с Эдлин — результат несчастного случая. А теперь мы все должны просить у них прощения за нашу неоправданную злобу на них и молить Создателя, чтоб и он простил нас за нашу горячность! — Она обернулась к Хэдес и Варрику, склонив голову, — прошу простить нам наше нетерпение и не гневаться. Вас подготовят к дальнейшему путешествию, и утром вы сможете беспрепятственно покинуть наше поселение.       Жрица снова поклонилась и, отвернувшись, принялась успокаивать вопящий народ.       — А я уже решил, что нам окажут «теплый прием» на костре, — аккуратно шепнул гном тевинтерке, чтобы преподобная мать не услышала.

***

      Следующим утром преподобная мать, как и полагает любой благочестивой особе, проводила путников в путь и дала им последние напутствия. Пока трактирщик готовил коня, Раделла вела неспешную беседу с Варриком и Хэдес, которую так и подмывало харкнуть жрице прямо «боголюбивое» лицо.       — Я с содроганием думаю о том, какие мучения испытал этот несчастный юноша, — с почти что искренним сожалением говорила преподобная мать. — Было множество возможностей помочь несчастной душе искупить грехи. Какое несчастье, что мы так и не смогли этого сделать. Я буду усердно молиться о прощении наших грехов и грехов юноши, сбившегося с пути.       Тенериан не сдержалась и прыснула.       — Прощение просить гораздо легче, чем пытаться предотвратить трагедию, так, Ваше… Ай! — Учтивости словам тевинтерки прибавил отвешенный Варриком несильный пинок в голень. — Я прошу прощения, преподобная мать. Несомненно, вы правы — все заслуживают второго шанса.       Женщина покачала головой, и хоть в ее взгляде и не читалось осуждения, жрица незаметно поджала и прикусила нижнюю губу.       — Я надеюсь, дитя, что тебе не придется познать боли, что я испытываю сейчас за душу этого заблудшего юноши, — доверительно-вкрадчивым тоном наконец произнесла преподобная мать и, склонив голову, попрощалась, — храни вас Создатель.       Она поклонилась и поспешила удалиться — подходило время утренней службы.       — Обязательно было язвить? — осведомился Тетрас, как только служительница Создателя отдалилась на достаточное расстояние, чтобы не расслышать слов гнома.       Хэдес прыснула.       — Будто она нам сейчас угроза — нас уже оправдали, и не без ее участия.       — И все же я бы на твоем месте не стал испытывать ее терпение. Хотя, признаться, самого так и подмывает всадить ей пару арбалетных болтов прямо между глаз, — с неприкрытым отвращением протягивает Варрик и косится в сторону тевинтерки, заметив, что та тоже неприязненно сморщилась.       Правая бровь Хэдес нервно дернулась.       — Никогда мне не нравились церковники с их елейными речами о благодетели. В конце концов все они оказываются пустозвонами и это в лучшем случае. Сердобольные фарисеи, — она в презрении скривила рот.       — Но людям в конце концов нужно во что-то верить — иначе чем мы лучше демонов, служащих пороку?       — Я говорю не о вере, а тех, кто использует ее как предлог.       — Мне кажется или ты и вправду несколько предвзята? — парировал Тетрас, сложив руки на груди крест-накрест.       — Просто я не помню, чтобы хоть раз встретила праведника среди них. Раве что Эльтина. И то ей не повезло.       — «Не повезло» слабо сказано. Хотя если у нас руки по локоть в крови, то, очевидно, эта преподобная мать уже должна была бы в ней захлебнуться. Боюсь, таких как она даже Создатель не в силах простить.       — Особенно, если прощения она не желает.       — Ты заметила, как они следили за ее реакцией? Как прислушивались к ее словам?.. Они будто… ждали ее одобрения, сигнала.       Хэдес свела вместе брови, прикусила щеку изнутри — задумалась на пару секунд, прежде чем дать ответ. Девушка вспомнила, как преподобная мать каким взглядом смотрела на нее — будто признавая свою вину. Но это была отнюдь не та вина, которую должен чувствовать церковник, не сумевший вовремя воззвать к разуму своих прихожан. Нет, это все выглядело так, будто преподобная мать признавала себя зачинщиком. Тевинтерка вспомнила и дневник травника: «если она узнает, у нас будут неприятности», «нельзя, чтоб она узнала», «она знает, знает, знает», «уверен, это она подсылает его за мной следить». Упомянул он ее в своих записях лишь единожды и то в воспоминаниях о первой встрече, но кто еще имеет здесь такое влияние? Кому по силам удерживать здесь их всех да еще и получать за это благодарность? Только ей.       — Конечно, она сыграла гораздо более значительную роль в этой истории, чем пытается нам это преподнести.       Варрик кивнул головой, приняв ее точку зрения, но развивать дальше эту тему не стал. Вместо очевидно бесплодного словопрения он сменил направление разговора.       — Мне нужно выпить после всего — возьму пару фляг с вином у трактирщика. Ты со мной?       — Подожду тебя здесь.       Когда вернулся Тетрас, Тенериан проверяла ремни седла и прикрепленных к нему походных сумок. Она промолчала с минуту и лишь после снова заговорила:       — Травник написал в своем дневнике, что эта деревня живет в своем собственном ограниченном мирке, законы которой нам возможно понять и не дано. И я склонна с этим согласиться. Безымянная, увядающая и не отмеченная ни на одной карте. Как тот горбун, эти люди отдали себя в руки того, кто оказался гораздо сильнее, — Варрик слушал ее, не пытаясь перебить. Он знал — когда она так резко перескакивает на другую тему, значит, принимает сказанные ей слова к сведению. И скорее всего в дальнейшем к ним прислушается. — Но они сами выбрали такую жизнь и не нам их переубеждать.       — Хм, жизнь в заключении и вечное забвение. Что-то мне это напоминает, — Тетрас горько усмехнулся. — Высоченная Башня на маленьком клочке земли — это и есть весь мир для магов. Исключая отступников, конечно.       Хэдес дернула уголком рта — неопределенный жест, могущий означать что угодно, начиная от раздражения и заканчивая принятием.       — Как удачно сложилось, что Круга больше нет, — после непродолжительной паузы сказала Тенериан, растянув губы в ухмылке, но гном для себя не определил: действительно ли она находит это забавным или лишь притворяется. Он поймал себя на мысли, что в последнее время ему все сложнее удается определить ее настроение, хотя именно благодаря своему чутью он и сумел снискать себе громкое имя.       — Мать пела тебе колыбельные на ночь, Варрик? — снова немного помолчав, вдруг спрашивает Тенериан.       — Может и напевала какой-то бессловесный мотивчик, но я уже всего и не упомню… — особо не задумываясь над ответом, выпаливает Тетрас, скорее рефлекторно, по привычке, но вдруг замолкает, осознав странность заданного вопроса. — А почему вообще об этом спрашиваешь?       Хэдес неопределенно пожимает плечами.       — Да так. Вспомнилось кое-что. — Тевинтерка слегка поджимает губы, будто чем-то расстроена или же это было ничто иное, как попытка сдержать рвущиеся наружу слова. На короткое время она задерживает дыхание, словно собирается с мыслями или напоследок взвешивает все варианты. Варрик уже был готов выслушать любую тираду, усмешливую или же скомканную речь, но вместо этого слышит лишь короткое: «Нам пора».       Тевинтерка мимолетно глянула на него, очертив на губах странно мягкую полуулыбку. Затем она хлопнула Варрика по плечу и, взяв коня под уздцы, повела его к главным воротам, на ходу напевая ранее нигде не слышанную гномом песню-дразнилку: «Слабы руки-ноги, мыслей рой в мозгу. Стрелами калёными мысли я прижгу. Больше снов не будет, до свиданья, дар. На губах улыбка, а в груди кошмар».

Ведьма в темный лес манит, Из чащи детский смех летит. А колокольчик голосит — Цепкие пальцы дергают нить. Динь-дон, динь-дон. Ведьма придет за тобой. Динь-дон, динь-дон. Окна скорее закрой. Над кромкой леса, за рекой Высится шпиль башни ведьмовской. А в башне той чародей Варит зелье из детских костей. Динь-дон, динь-дон. А чародею неведома честь. Динь-дон, динь-дон. Ворон приносит недобрую весть. С котомкой на плече идет, В чаще сокровище его уже ждет. Он собирает черепки — Ведьмы недавнего пира следы. Динь-дон, динь-дон. Эликсир в котле кипит. Динь-дон, динь-дон. Колдуну он жизнь продлит. Не сворачивай с тропки лесной, Если хочешь вернуться домой». Динь-дон, динь-дон. Сухая рука качает колыбель, Динь-дон, динь-дон. С рассветом услышь соловушки трель. Но тропки больше не видать, Рыдает от горя безутешная мать. Динь-дон, динь-дон. Сквозь грузные ветви бьется свет. Динь-дон, динь-дон. Старая ведьма рвет первоцвет. Словам ее не желала внимать — На дубе семейном повесилась мать.