Черное и белое

Тонкая корка льда громко хрустела под ногами. Идти с нагруженной сумкой тяжело, да еще и по глубокому снегу. Вчера была оттепель, и сверху образовался наст, который с треском рушился под обувью. Огромное и бескрайнее поле. Оно простиралось далеко, за холмы, которые летом сверкали сочной зеленью и россыпью полевых цветов. Дул промозглый ветер. Февраль — лютый месяц. И благо снег не летел в глаза, а то запросто затеряешься в непогоде среди бескрайних просторов. Вечерело. Пасмурное небо темнело под надвигающимися сумерками. Луна не выглянет, поэтому лучше поторопиться. Зимнее серое небо самое непредсказуемое. Не успеешь оглянуться, как начнет засыпать снегом. А ведь снежинки на вид такие красивые и пушистые. Каждая — как маленькое солнце. Узорная, изящная, воздушная и кружевная. Но на самом деле снежинки колючие. Это в варежках кажется, что они пушистые. А упади щекой на них — в кровь раздерешь ее. Зима — хорошее время года, только на этот раз уж больно снежной она выдалась. Пальцы в ботинках замерзли, плотная куртка пропускала морозный воздух, изо рта вырывался пар. Сколько же еще идти? Щеки щипало от холода, руки устали прятаться в карманах и дрожать. А ведь еще и сумку тащить, как подбитое животное ковылять по глубокому снегу и краем глаза следить, нет ли кого на горизонте. Рука судорожно оттерла пот со лба. Несмотря на мороз, было душно. Силы оставляли тело, и оставалось только молиться случаю, чтобы станция, эта чертова станция показалась на сером горизонте. Внезапно яркий красный цвет крови нарушил баланс гармонии белоснежной зимы. Глаза прищурились. Кровавый след тянулся еще пару метров вперед, скрываясь за горкой холма. Проклиная про себя раненых, Саске быстрее зашевелил ногами, подгоняя себя: снег был подобно болоту. Черная челка мерзлой сосулькой висела у носа, а бескровные губы обветрились и потрескались. Наконец, стал различим едва слышный, но умоляющий и душераздирающий стон. Обогнув горку, Саске опять наткнулся на кровавый след. Проследив за ним, взгляд наткнулся на темную фигуру человека, которая ползла по корявой корке льда. Саске быстро начал перебираться через сугробы, чертыхаясь, и, наконец, очутился рядом с раненым, обильно истекавшим кровью. Это был долг Учихи, врача-хирурга. Помоги истекающему кровью. Саске перевернул пострадавшего на спину и склонился над ним. — Где ранение? — изо рта вышел теплый клубок пара. Но мужчина, отплевывающийся кровью, все так же стонал. Его широко открытые глаза выражали агонию боли и страдания. Саске пробежался рукой по его телу. Ясно, рана на животе. Смертельная. Неудивительно, что этот человек так корчился на снегу и стонал. Эту боль невозможно было заглушить ничем, даже морфием. Саске устало сел рядом. Пока тело отдыхало от длительного похода, глаза бессильно закрылись. Стон безымянного мужчины сводил с ума. Хотелось засунуть ему кляп в рот или убить, только бы он заткнулся. Кровь, хлюпая, лилась из раны на животе. Раненый корчился и морщил лицо, ловя воздух беспомощно открытым ртом. Агония играла на его губах, которые, казалось, вот-вот выкрикнут мольбу о помощи. Но на самом деле они уже не в силах сложить звуки в слова. Саске не знал, что ему делать, хотя к таким зрелищам давно привык. Привык все три года видеть смерти, трупы, разорванные снарядами тела, лица, искаженные гримасой боли. Саске со вздохом полез в сумку. Хотя нет, наркотик не облегчит боль, можно и не стараться. Оставался один выход. Саске кинул взгляд на ленту на левой руке мужчины. Белая. Значит, союзник. Не враг. И от осознания этого не легче. ……Комната была оклеена нежно-желтыми обоями. Саске стоял перед кроватью матери, которая, судорожно сжимая стакан, пила воду, бессильно опустившись на подушку. Она еще недавно была больна раком, и Саске, студент второго курса медицинского университета, забрал ее домой после месяца в больнице. И теперь жить стало еще труднее, потому что помимо беспомощного отца на руках была еще и больная мать. Это случилось внезапно. Яркая вспышка на Солнце, огромный поток лучей устремился на Землю. И начался хаос. Отказало все электричество, сплавились провода, остановились заводы. Так было везде. Не было ни света, ни еды, ни транспорта, ни тепла. Весь словно в один миг мир сошел с ума. Страны пытались наладить хотя бы электричество, но ученым потребовалось невероятное количество времени на это. Только в самых крупных городах появился свет, и то, не везде. А что говорить уж про маленький, захолустный пригород, в котором воцарились голод и безработица. Саске взял стакан из рук матери. — Саске, помоги мне лечь, — пробормотала Микото, взглянув на сына. Ее сердце сжималось в комок, когда она думала, что стала обузой своим сыновьям, которые только и делали, что тащили семью в дни этого хаоса. Саске помог матери лечь и укрыл ее одеялом. — Мам, если что, зови. Хорошо? — он заботливо улыбнулся. Редкое явление на хмуром лице. — Мне так плохо, — Микото коснулась рубашки на груди. — Не могу пошевелиться, встать тем более. И так больно, — она коснулась груди. — Я сейчас поставлю капельницу, хорошо? — Саске закопался в ящике тумбочки, освещая его фонарем. Жить без света было ужасно. — Тяжело, — простонала Микото. — Саске, иди, спи, тебе завтра на учебу. Поцелуй за меня Итачи, хорошо? Но Саске упрямо рылся в ящике, пока не достал ампулу с какой-то жидкостью. — Ладно, но от укола не отвертишься. Свет фонаря не позволял найти тоненькую вену, но Саске был начинающим врачом и знал свое дело. Введя лекарство, он поцеловал руку матери и вышел за дверь, осторожно прикрыв ее. Тяжелый вздох Микото не успел донестись до слуха ее сына. Саске вошел к себе. Луна бросала унылый луч в окно. Был декабрь. Надо же, сегодня была первая ясная ночь за всю зиму, и белоснежные горки снега серебрились в ночи. Саске бессильно бросил фонарь на кровать, едва не срываясь на истерический плач. Тяжело, ужасно тяжело. Словно на плечи взвалили несколько тонн. А может и больше. И эта тяжесть давила всем весом на сердце. И хотелось бы излить душу кому-нибудь, поделиться горем, но только некому. Ни родителям, ни тем более друзьям Саске никогда не показывал истинного лица. Наверное, только Итачи знал и понимал положение дел брата. Саске сел на кровать, которая тихо звякнула под ним. Сел не к себе, а к спящему брату. Они жили в маленьком частном доме, с гостиной, родительской спальней и их собственной комнатой. Они оба спали в крохотной и светлой комнатушке. Их кровати стояли близко-близко. В детстве Итачи и Саске сдвигали их вместе. Получалась одна большая лежанка, на которой они спали, иногда перед этим болтая о всяких пустяках. Умный и большой Итачи рассказывал брату про звезды, про Млечный путь и галактики. Рассказывал про солнце и птиц, про жирафов и осень. И было так хорошо и уютно им вместе, что даже сейчас это далекое прошлое неумолимо грело душу. А сейчас, если лечь на самый краешек кроватей и протянуть руки, можно дотянуться друг до друга. Итачи был на пять лет старше своего брата. Тихий, спокойный, холодный, уравновешенный. Полная противоположность Саске. Только его темные глаза и длинные волосы цвета вороньего крыла говорили о том, что Саске и Итачи — братья. Кому-кому, а вот Итачи уж точно не пожалуешься. Он работал в две смены не покладая рук. Трудился, чтобы прокормить больную мать, отца и брата. Таскал на заводе технику, надрывался с его-то слабым сердцем. Саске поджал губы. Как же так можно, это слабое сердце нельзя перенапрягать. Итачи заворочался. Саске с испугом подумал, что мог разбудить его своими шагами или потому что кинул фонарь на кровать с грохотом. Или… — Что-то случилось? — сонно прошептал Итачи, привстав на локти. Интересно, когда старший брат пришел? Когда Саске уходил к матери, его еще не было. — Нет, все хорошо. Я тебя разбудил? — Саске наблюдал, как брат усаживался на кровать, спуская ноги на холодный пол. — Все в порядке, я всего лишь дремал. — Как прошел день? Итачи только улыбнулся. — Все как всегда. Вот и все. Сколько не бейся, ничего больше не узнаешь. — Только сердце сегодня прихватило. Саске встрепенулся, хватая брата за руку. — Что же ты молчишь? Я сейчас сбегаю за лекарством, — он вскочил было с кровати, как его потянули обратно. — Я купил уже, — спокойно сказал Итачи. — Покажи, — заупрямился его брат. — У меня в сумке. Саске наклонился за сумкой и перерыл ее в поисках пачки лекарства. Вот она. Саске взял со своей кровати фонарь и осветил им упаковку. Прочитал ее, потом заглянул в инструкцию. Открыл банку. Белые таблетки. Как будто бы и они. Брат же не станет жертвовать своим здоровьем? — Хорошо, — вроде бы успокоился Саске, убирая лекарство обратно. — Слушай, — он подсел снова к брату, — тебе нельзя так напрягаться. Я, как врач, тебе это запрещаю. Итачи вздохнул, грустно покачав головой. — Глупый брат… Кто тогда будет работать? — Я. — Ты? У тебя учеба. Со мной все хорошо, не беспокойся. В конце концов, я старший в семье после родителей. Саске опустил голову. Сердце как-то странно билось. Саске окутывали непонятные чувства. Нежные и болезненные, прекрасные и сильные. Необъятные. Чудесные. Такие, какие Саске не чувствовал ни с кем. А все-таки, как тяжело. — Итачи, я… я не могу больше, — Саске внезапно для самого себя уткнулся носом в плечо брата, до боли закусывая губу, чтобы позорно не заплакать. Нельзя же так, он же не маленький. Итачи только погладил его по голове и положил подбородок ему на макушку. — Всем сейчас тяжело. Ничего, все пройдет, верь мне. Просто будь сильным, будь мужчиной. Принимай всю тяжесть как должное, и все будет хорошо. Саске кивнул. Какая благодать, что у брата такой тихий и спокойный голос, как он успокаивал и лечил. Саске и правда почувствовал себя лучше и вместе с тем начал ощущать чувство стыда за то, что повел себя как мальчик. Только за спокойным голосом пряталось вовсе не спокойствие. Итачи не раскрыл то, что чтобы купить брату хлеб, который пекут с таким трудом, он вместо своих лекарств взял обычные таблетки кальция и насыпал их в банку. Он не говорил, как ему тяжело, как он волнуется за весь мир, родителей и за брата. Как ему жалко Саске. Но только твердые слова сделают его сильным, а не глупые ласки. Помедлив, Итачи все равно приобнял брата. — Ну, все, иди, спи. Мне тоже пора. Саске кивнул и, хлопнув брата по плечу, наскоро разделся и залез под свое холодное одеяло. Спустя полчаса воцарилась тишина. Саске привстал на локти. Тело дрожало от холода. Итачи уже спал. Тихими шагами, вздрагивая от прохлады, Саске прошмыгнул к столу. Стараясь сделать все бесшумно, он с помощью фонаря нашел лист бумаги и ручку. «Брат, Я же сказал, что тебе не надо напрягаться. Никуда завтра не ходи. У меня утром практика, но я ее отработал еще сегодня. Так что на работу схожу я. Обещаю, я все устрою». Теперь можно спать…… Тяжелый стон отвлек Саске от воспоминаний. Это было целых три года назад, а как будто только вчера. Саске безразлично смотрел на море крови, растекающееся по снегу. Этот человек уже почти мертв. Какая миссия у медиков? Избавить больного от страданий? Саске достал пистолет. Практически отмороженные пальцы едва шевелились, когда проверяли патроны. Они кое-как нажали на курок. Громкий выстрел эхом пронесся по полю. Тело напротив Саске странно дернулось, конечности неестественно вывернулись, и все затихло. Струйка крови из дыры во лбу медленно стекала вниз по лицу, по вискам на снег. Кровавый снег. Куча лейкоцитов, эритроцитов, тромбоцитов. Саске убрал пистолет. А что делать? Не оставлять же его медленно умирать в агонии, лучше разом избавить от страданий. Как лошади, пустить пулю в лоб. Саске безразлично смотрел на окровавленное лицо, собираясь с силами, чтобы подняться и продолжить путешествие. По его расчетам станция уже должна быть недалеко. Она была заброшена людьми и теперь ее захватили повстанцы. Саске был один из них. Это была обсерватория. Теперь там лагерь и медицинский пункт вместе с комнатой допросов. ……Саске бросил сумку у двери, попутно разуваясь. — Саске, это ты, сын? — разрезал тишину голос отца. Саске, шмыгнув носом, проскользнул в зал и встал перед отцом. У того распухли сосуды на ногах, и он не мог ходить. Саске ничем не мог помочь. Только осмотрами и лекарствами. — Да, отец? — Саске убрал челку со лба. — Как ты? — Хорошо. Скажи, как дела в городе? Саске облизал губы. — Все так же, люди снуют туда-сюда. Голод, преступность растет и… — Понятно. Отдыхай. На кухне обед. Саске знал, что там за обед. Кусок хлеба со свеклой или морковью. Ни о каком рисе можно и не мечтать. Теперь это только по праздникам. Взяв еду, Саске прошел к себе. Итачи сидел на постели, читая книгу. Едва младший брат поставил чашку с едой на стол, как старший захлопнул повесть. — Что это за выходки? Саске обернулся, улыбаясь. — Брат, — он подошел к Итачи. — Я ходил к тебе на работу. Теперь будешь ходить вместе со мной. И только вечером. Я договорился. Прости, я должен был тебе сказать, но понимаешь, тебе нельзя перенап… — Я понял. Понял, — Итачи с улыбкой закрыл ладонью рот брата. Младший сдавленно улыбнулся. Теперь брат будет под присмотром, в безопасности, и деньги не будут потеряны. — Брат, я так рад, — Саске, забыв о том, что он давно не ребенок, с озорством повалил брата на кровать, пытаясь бороться с ним. Итачи едва удержался, чтобы не коснуться холодных с мороза щек. Родная улыбка, растрепанные волосы — все это близко, рядом. Итачи со смехом ткнул брата пальцем в бок, затравливая его щекоткой. Саске как никогда захлебывался от переизбытка эмоций. Опять это странное чувство эйфории, смущения и дрожи. Что это? Саске с замиранием сердца смотрел в глаза брату. Что за странное чувство, которое можно испытать только рядом с Итачи...... Саске встал с холодного снега. Ноги свело судорогой от холода. Идти, идти, только бы дойти, а там можно отогреться. Оставив несчастный труп позади, Саске продолжил движение по одинокому полю, залитому кровью и сумерками. Пройдя еще расстояние около километра, Саске, наконец, увидел объект своих поисков: бывшую обсерваторию.