Черное и белое

Город разрывался столкновениями двух групп уже целый месяц. Люди с белыми лентами на руке против людей с черными лентами. Одна часть страны против другой. Сегодня ночью было странное затишье. Как бывает перед бурей. Свет яркого костра играл своими бликами на лицах мужчин, сидевших вокруг него. Их запястья украшали черные ленты. Это были те самые люди, кто сражался за старую власть. Те, кто подавлял восстание. А повстанцы в свою очередь убивали последователей старой политики. Но самое глупое, что и те, и другие, были бывшими друзьями, братьями и соседями. Люди, прежде жившие бок о бок, ходившие друг к другу в гости, теперь убивали из-за цвета ленты на руке. Но для кого секрет, что жизнь любит посмеяться и жестоко улыбнуться? Она знает слабости людей, их тщеславие, стремление к власти, вседозволенности. Кто тот глупец, что не знает, что жизнь зачастую ведет таких людей по ложному пути, который ввергает в хаос все вокруг? Кровь, опустошенность, безнадежность, жестокость, - вот, что жило на этой грешной земле последние годы. Всеобщая болезнь, от которой нет лекарства; всеобщее безумие, тщетная жажда крови. Ради чего? Да и есть ли разница, какая причина? Все одно. Все мелочно и низко. Люди вокруг костра разговаривали, иногда хрипло напевали что-то под нос, перебинтовывали раны, кто-то стоял наготове с огнеметом. Повстанцы могут напасть когда угодно, хоть в сию секунду. Когда же люди перестанут ходить по кругам ада? Когда откроют глаза? Когда увидят, насколько глупы? Будет ли такой момент? Пожалуй, никогда. На то оно и человечество, чтобы раз за разом наступать на одни грабли, падать, потирать шишки, чтобы снова споткнуться. Сколько можно наворачивать круги по этому аду, спускаться в черный огонь? Лучи костра освещали бледное лицо одного из мужчин. Он дрожащими от холода пальцами держал грязный, потертый листок. Видно, что его множество раз складывали и мяли, поскольку на линиях сгиба бумага окончательно протерлась. Глаза бесчувственно вчитывались в выученные уже наизусть строки, а в сердце опять вонзался раскаленный штык боли. «Здравствуй. Знаешь, ты можешь сейчас говорить и думать, что я слабак, раз написал тебе. Но я стараюсь быть сильным и крепким, как ты хотел. Просто мне тяжело без тебя. Нам всем. Я боюсь, что с тобой может случиться. Почему ты не пишешь? Ты ранен? Отец разорвал последнее письмо от тебя. Я был в глубоком шоке. Я чуть не задохнулся в ярости. А мне так хотелось сохранить то, что написано твоей рукой. Я тоже поступаю в армию, может, пересечемся. Не думай, что я слабый. Я просто дорожу тобой. Очень сильно, и ты это знаешь. Пожалуйста, напиши, что жив, и я буду точно счастлив». Рука смяла листок бумаги. Последний призрак прошлого. — Эй, письмо от родных? — мужчина по имени Какаши подсел рядом. Его лицо до носа закрывала маска, а через весь левый глаз красовался шрам, полученный в стычке двухлетней давности. Спокойный, здравомыслящий человек. Сильный и надежный. — Да, но оно уже не имеет смысла. — Почему? — Трехлетней давности. Какаши присвистнул. — И вы еще храните его? — Хм. Рука внезапно резко закинула бумагу в огонь. Тот с треском начал пожирать белый лист. Он обгорал, сворачивался, превращался в пепел, как и душа, недавно державшая этот драгоценный документ. — От кого оно? — Какаши тоже наблюдал, как письмо превращается в труху. — От младшего брата. — А где он сейчас? — Убит. Вместе с родителями, — голос умолк. — Я сожалею, — прикрыл глаза Какаши. Итачи только безотрывно смотрел на тлеющее письмо. ……Крупные хлопья снега кружились в темноте улицы. Кое-где шумели люди, дерущееся за кусок хлеба. Некоторые заводы уже восстановили, но не все. Продуктов до сих пор не хватало, как и работы. Голодающие люди доходили до безумия, поедая бродячих собак, кошек, городских птиц и крыс. Саске шел рядом с Итачи. Они возвращались домой с тяжелого рабочего дня. Наверное, многие позавидовали бы тому, что эти парни могут получить деньги и купить себе еды. Что они точно ни сегодня и ни завтра не умрут с голоду. Саске молча шел рядом с братом, чувствуя, как замирает его сердце. На дворе стоял январь. Сильные холода ушли, и теперь температура не опускалась ниже трех градусов мороза. Саске кутался в грубый шарф, вдыхая морозный воздух. Наконец, он понял, что чувствует к брату. Понял, что за огонь играет в нем в моменты близости с ним. Уловил это мимолетное влечение души и тела. И это стало трагедией. Влюбиться в родного брата — нет хуже состояния на земле. Как это было ужасно, тем более Саске не понимал, что вызвало в нем это чувство. Забота брата? Его внешность? Голос? Доброта? Эта доброта разрывала сердце Саске, заставляла истекать его кровью. Он ненавидел ее, но она была частью Итачи. Как же хотелось взять и все рассказать брату. Снять груз с себя. Пусть знает, он же не посмеется, не накричит, не бросит, не отвернется. Он никогда этого не сделает, даже если в душе ему сделается противно. Саске глубоко вздохнул. Пусть знает, только бы больше не мучиться. Итачи молча шел, смотря себе под ноги. Его мысли были заняты проблемами семьи, проблемами здоровья. Но едва чувствимое прикосновение до руки огнем обожгло кожу. Итачи улыбнулся, встречаясь с взглядом младшего брата. — Брат, — тихо и почти робко прозвучал голос того, — ты когда-нибудь любил? Итачи усмехнулся. — Конечно. — Нет, — Саске выдавил смешок, — не семью. Я имею в виду… — Так нет. Саске опять опустил голову. Не хватало смелости. — А что? Ты кого-то полюбил? — Итачи улыбнулся, дотрагиваясь до руки брата. Тот едва заметно вздрогнул. — Как сказать… да. — Кого? — Брат, — голос Саске приобрел твердые и серьезные нотки. — Пообещай, что не будешь смеяться. — Клянусь, — удивленно пробормотал Итачи, никак не силах понять, что же это за тайна. — Я тебя люблю. Итачи резко остановился, смеряя взглядом брата. — То есть, как меня? Саске замер на месте, но тут же шумно вздохнул. — А вот так, — секунда — и Саске кратко, но весьма не двусмысленно коснулся губами губ старшего брата. Тот только широко открыл глаза, которые лихорадочно блеснули в темноте. Саске отстранился, смущенно хмурясь. К щекам стремительно подбежала кровь. — Саске… — Прости. Я понимаю, это неправильно. Забудь. Саске резко пошел вперед, поджимая губы. Ну, все, неужели это конец их отношениям? Неужели? Ну, почему именно он? Именно родной брат? Плоть и кровь. Почему? — Саске! — его резко схватили за руку и потянули на себя. Саске стиснул зубы. Только не нравоучения. — Саске, — продолжил Итачи, — это то, что я думаю? Саске кивнул головой. — Знаешь, — Итачи приобнял брата за плечи, и они пошли дальше. Саске даже не верил, что Итачи вообще еще трогает его. — Я считаю, что любовь… она одна. Только различается тем, испытываем ли мы физические влечения или нет. Понимаешь? — Саске кивнул головой. В горле застрял тугой ком. Как же стыдно. — Так вот. Если ты и испытываешь что-то ко мне, выходящее из ряда вон, то ничего страшного нет. Мы с тобой тоже люди. — Ты же ничего не чувствуешь, — еле слышно прошептал Саске. — Ты прав. Думаю, у тебя это пройдет. Саске уставился себе под ноги. Пройдет. Как все у Итачи оказалось простым. Три дня прошли в ужасном неловком молчании. Саске не мог оставаться с братом, не мог говорить с ним, краснел при виде его, прятался. Ходить с работы вместе стало невыносимо. А что уж говорить про то, что они спали в одной комнате. Это было самым ужасным испытанием. Саске готов был отдать все, чтобы вернуть тот вечер и никогда не говорить о своих чувствах. Жаль, что ошибки прошлого не поправимы. Саске встал с кровати в девять утра. На улице еще были сумерки, но небо стремительно светлело, окрашиваясь розовыми красками. Саске кинул взгляд на кровать брата. Пустая. Не медля ни минуты, Саске бодро встал с постели и схватил свою одежду. Одеваться при брате он больше не мог. Вошедший Итачи застал младшего брата уже одевшимся и убирающим постель. Словно набираясь сил, он подошел к Саске, легко положив свои руки ему на плечи. — Доброе утро, — голос прозвучал на удивление ласково. Саске вздрогнул, но сохранил самообладание. — Привет. Саске проворно вывернулся из рук брата, направляясь к двери, как его потянули обратно. Не успел он опомниться, как его сжали в крепком объятии. Саске только зажмурился, чувствуя себя в ловушке, в которой терзают ужасной жалостью. — Почему ты избегаешь меня? Вопрос ударил Саске в лоб. Он не знал, что ему ответить. — Из-за того происшествия, да? — Итачи пришел на помощь брату, отстранившись от него. Глаза в глаза. — Да, — к щекам Саске прибежала краска и жар. Он не мог смотреть в эти глаза. Было мучительно стыдно и неловко. Итачи запустил пальцы в растрепанные волосы брата. — Глупый. Ты же знаешь, что ко мне можно обратиться всегда. Я последний человек, которого нужно стесняться. Мы слишком сильно привязались друг к другу с детства, очень сильно. Сильнее, чем обычные братья. Так что, нечему тут удивляться. — Как? — Саске изумленно захлопал глазами. – Я, твой родной брат, почти говорю, что хочу тебя, а ты… — Тише, я понимаю тебя. Ты волнуешься и готов сгореть со стыда, но я на то и твой брат, чтобы быть рядом. И твои желания вовсе не означают то, что я должен теперь избегать тебя, — Итачи опустил свою руку брату на спину. Саске замер, открывая глаза шире. — Мне хочется быть с тобой. — Подожди, то есть… Его речь прервал теплый поцелуй. Очень приятный. Острый язычок старшего брата плавно обвел контур губ, зубки прикусили нижнюю. Осторожно посасывая обветренную кожу, Итачи провел языком линию вдоль сжатой складки. Она немного приоткрылась, и Саске почувствовал, как брат крепко обнимает его, целуя глубже. Секунда — и Саске принялся отвечать так же яростно, до боли в уголках губ. Руки сжали бедра старшего брата. Неужели это может быть правдой? …… *** — Заждались уже! — недовольно буркнула Карин, вталкивая Саске в огромный зал. Он судорожно потер лоб замерзшей рукой. Пальцы ног щипало, мокрые ботинки уродливо сжимались вокруг стопы. — Замерз? — Карин протянула Саске сухие кроссовки и потянула с него куртку. — Раздевайся. Что как неродной? Саске быстро разулся, ненадолго становясь на холодный пол. Из зала в зал сновали люди с белыми лентами на руках. Кто-то кричал, кто-то смеялся. Саске лишь шмыгнул носом и потер ладони. — О, какие люди, — Саске по плечу похлопал блондин с голубыми глазами и смуглой кожей. Старый товарищ по школьным дням Наруто. — Хватит тянуть резину. Зачем я вам? — Саске с облегчением сунул ноги в теплые и сухие кроссовки. — Нужно провести операцию. Бери вещи и пойдем, — выдохнула Карин. Она была медсестрой. Ее рыжие волосы и карие глаза привлекали внимание многих парней, но только не Саске. Он, поправив на плече сумку, подтолкнул Карин. — Идем. *** Они шли по темным залам. Подумать только, всего лишь три года назад здесь работали лучшие ученые мира. А теперь роскошное здание превратилось в стойло для повстанцев. Длинная и узкая лестница уныло вела своих путников наверх. Саске наступил на пошатнувшуюся плитку и недовольно цокнул язычком. — Ремонт делать не пробовали? — недовольно прозвучал в тишине его голос. Карин с недоумением пожала плечами. — Зачем? Саске и сам не знал, зачем это спросил. По привычке. — Что тут у вас? Импровизированная больница или штаб? Где Пейн? — Саске с трудом протиснулся в маленькую дверь. Карин зашагала по темной бывшей лаборатории. — Все как всегда, Саске. Временное укрытие. Черт, — нога сбила какую-то стойку. — Когда же будет свет? — Думаю, не скоро, — Саске предусмотрительно обошел место погрома. — В крупных городах уже практически все наладили, но тут — сама понимаешь. Карин пожала плечами. — Какой-то ты странный сегодня. — Все как обычно. — Нет. — Недавно опять убил человека. Карин фыркнула, презрительно усмехнувшись. — А ты что хотел? Война, она и есть война. Саске с издевкой улыбнулся. Жестокая улыбка, полная горечи. — Война. Гражданская война. Как красиво звучит на самом деле. А я ненавижу ее, войну. Сколько людей мы убили, просто так. Потому что они просто относятся к другой стороне. Я лечу раненых. Убиваю других. Разве это справедливо? Почему кто-то должен умереть? Может, этот человек мог бы стать моим другом или женой. А тот, кого я спасаю, может быть отъявленный мерзавец. Где правда, а где ложь? Как в этой суматохе найти друзей и врагов? — Хорошо, но тогда подсчитай, скольких невинных людей убил именно ты, — Карин толкнула еще одну дверь. — Много. Но сейчас я смотрю на это другими глазами. Карин грустно усмехнулась. — Удивляюсь тебе. — За эти три года я увидел столько всего, что это изменило меня. Я забыл страх. У меня нет конкретной цели, исчезли желания. Пустота. Понимаешь меня? Вряд ли. А впрочем, таким и должен быть врач, делающий больным операции в поле без анестезии. Из следующей двери полился тусклый свет. Саске шагнул в небольшое помещение, приотворив за собой деревянное полотно. В воздухе витал смрад гнили. Саске сморщил нос. Господи, тут что, трупы держат? Но в центре на кушетке лежал всего лишь один-единственный человек с черными волосами. Их обстригли под сантиметр. Скорее всего, из-за какой-то болезни. Может, завелись вши. Сейчас они у всех. Даже у Саске. До него доносились бессознательные стоны больного, бездумного уставившегося в потолок. Саске подошел к нему. Взгляд сразу нашел рану. Учиха склонился ниже, стараясь не обращать внимания на зловоние гниющего мяса. Ранение в живот. Рука легла на лоб больного. Конечно, горячка. Рана большая, получена давно. Ее почти не обрабатывали, и она стала гноиться и вонять. Саске только вздохнул. — Этот парень уже труп, — вынес он свой вердикт равнодушным голосом. Карин встала рядом, расстроено смотря на больного. — Саске, может, попытаешься? — Сами виноваты. Смотри, — он указал пальцем на гниющую кожу. — Скорее всего, пошло заражение крови. Я уверен, он ее много потерял. Вы даже не обработали рану. Удивительно, что он еще жив. Но если хочешь, можно попробовать. Неси кипяток. Карин переминалась с ноги на ногу, наблюдая за тем, как Саске вытаскивает из сумки скальпели, шприцы и другие инструменты. Внезапно раздраженный взгляд ледяных глаз упал на девушку. — Что стоишь? — раздраженно бросил Саске. — Ходить разучилась? — Где я возьму кипяток? — Карин скрестила руки на груди, но пальцы подрагивали из-за растерянности. Саске натянуто вздохнул, убирая прядь волос с лица. — Знаешь, что я тебе скажу? Когда я иду по улицам городов или по деревням, по полям и вижу раненых, а я их видел тысячи, изуродованных, искалеченных, полумертвых, - я, не задумываясь, сажусь и начинаю работать. Это моя миссия. Мой долг, понимаешь? Я был на многих стычках, и меня это не волновало. Я разводил огонь, если надо, кипятил воду. И это не долбаное самопожертвование. Это элементарный долг медика. Так что иди за водой. Нет – ищи, где хочешь. Хотя бы холодную. Спички есть? Карин с усмешкой достала из кармана жестяную банку. — Там спички и серная бумага. Скажи, что это ты у нас такой обязательный стал? Карин еще долго вглядывалась в лицо Саске. Тот взял коробку и зажег спичку, подсовывая в огонь скальпель. — У меня был достойный учитель. Вот и весь секрет. *** Работа шла слажено. Пара уколов морфия, но пострадавшего все равно держали за руки и ноги. Он дергался от боли, беззвучно шевелил посиневшими губами, скрючивал пальцы и царапал их в кровь. А Саске молча и равнодушно резал, зашивал, промывал, колол. С первого взгляда было ясно, что для этого человека все кончено. Оставалось пара часов, не более. Вот так снова беспомощно умирает человеческая жизнь. Тысячи мелочей, сотни смертей и жизней складываются в единую картину мира. В картину, которая порой ужасает. Саске с вздохом окончил работу. Его руки были обагрены горячей и мерцающей в свете свечей кровью. Она засыхала на руках, крупные капли стекали на пол. Ужасное зловоние наполняло комнату. Было бы лето, мухи садились бы на гниющую рану. Они бы устроили там истинный пир, отложили бы яйца. Потом оттуда вылупились бы личинки, превратились бы в мух. И опять, по кругу. Почему именно сейчас приходят такие глупые мысли? Саске окунул руки в ледяную воду. Растопили снег, вот тебе и живительная вода. Остается только удивлять, как люди еще не ушли в общинно-первобытное общество. — Карин. — Что? — та накладывала бесполезный шов. — Вколи ему смертельную дозу морфия. Карин удивленно повернулась. На ее лице блестели мелкие капли крови. — Зачем? Тогда у тебя больше не будет наркотика. — Он умрет. Я не хочу, чтобы он мучился, — Саске собрал сумку и вышел за дверь. — Твоя комната через лестницу. Там еда, — донесся голос Карин. Саске медленно шел через темные залы обсерватории. Наверное, тут люди смотрели на звезды, изучали Солнце и галактики. Как Итачи рассказывал. Рассказывал. Саске тряхнул головой, пробираясь дальше. Все сейчас кажется ненастоящим, нереальным. Вся эта война как сон. Словно тебя выкинули в чужую местность, к чужим людям и смотрят, выживешь ты или нет? Саске был записан в этот отряд. Отряд повстанцев под начальством Пейна. Их было много, один из самых сильных и больших отрядов. Саске остановился у двери в очередное помещение. «Служебный сектор» гласила уцелевшая табличка. Дверь поддалась крепкому напору рук. Саске тихо шагнул в темную комнату, едва освещаемую свечой. И тут же едва не столкнулся с другим человеком. — Привет, Саске. — Привет, Сай, — Саске аккуратно положил сумку с инструментами на пол, выискивая глазами провизию. Ах, вот она. Какое-то пойло и хлеб. Такой паек считался огромной роскошью. — Как прошла операция? — голос как будто поробел. Ведь врач — святое на войне, сам бог, повелевающий жизнями людей. — Я слишком поздно пришел, — равнодушно бросил Саске, обхватывая руками жестяную кружку. Отвар из сухих трав. Саске сделал крепкий глоток. Великолепно, словно он не пил в жизни ничего лучшего. — Неужели ничего нельзя сделать? — в голосе Сая скользнуло некое подобие ужаса. Саске тряхнул головой, из последних сил скрывая раздражение во взгляде. — Нет, начался процесс гниения. Вы виноваты. Не могли сами промыть рану? Тоже мне, — Учиха надломил грубый хлеб. Непромешанные куски муки прилипали к зубам, но Саске не замечал этого. Он ел и был счастлив в эту минуту. Потому что сейчас он точно не умрет с голоду. — Саске, — Сай подошел ближе, осторожно кладя свою руку на плечо их местному божеству, — пойми, он мой двоюродный брат. Все, что у меня осталось. Что бы ты сделал, если бы у тебя был брат, который попал бы в такую ситуацию? Саске опустил глаза, глотая кусок хлеба. — Что бы я сделал? — холод голоса исполосовал тишину. — Мой брат никогда не попал бы в такую ситуацию. А если бы попал, я сделал бы все, чтобы он не мучился. Сай хотел было еще что-то сказать, но дверь открылась, и вошла Карин, тряпкой стирая с лица каплю крови. — Готово, — выдохнула она. Все знали, что у малышки Карин железные нервы, ноль страха. — Что теперь? Сай в недоумении перевел взгляд на Саске. Что-то ему подсказало, что случилось непоправимое. — Рыть могилу, я полагаю, — бесстрастно бросил через плечо Саске, отряхивая руки. Сай опять перевел свой взгляд на Карин. Все было кончено. Несколько дней борьбы, страха, и все напрасно. — Я могу увидеть его? Карин недовольно поджала губы. — Иди, кто тебе не дает? Сай быстро вышел, попутно случайно задев плечом Карин. Та только тихо фыркнула, переводя взгляд на Саске. Тот сидел и допивал свой отвар, потеряв интерес к происходящему. Карин пробежалась взглядом по его футболке и кофте, лежащей рядом. — Может тебе рубашку сменить? Твоя вся в крови. У нас тут есть одна. Паренек умер, а одежда хорошая осталась. Саске равнодушно пожал плечами. — Неси, — его руки тем временем сняли грязную футболку. Тело немного исхудало с былых времен, но было все таким же крепким и сильным. Карин громко фыркнула, не отрывая откровенно заинтересованного взгляда от почти безволосой груди. — Саске, скажи, ты с кем-нибудь когда-нибудь спал? — вопрос вылетел случайно, но тут у Саске лопнули терпение и нервы — его последний бастион в этой проклятой жизни. — Карин! — он едва сдержался, чтобы не сверкнуть гневно глазами, в которых не пойми откуда взялась ненависть вместе с яростным бешенством. Как же он ненавидел, когда начинали лезть в его личную жизнь. Как же он все и всех ненавидел. — Сейчас не время обсуждать это. Это моя личная жизнь, и тебя совершенно не касается. Так что, принеси мне одежду и уходи. Я не намерен говорить о себе. Оставьте меня в покое. Карин поджала губы, натягивая смущенную улыбку. — Извини, не знала, что ты так отреагируешь. Я сейчас. Она вышла за дверь, а Саске устало сел на пол, обхватывая свои плечи руками. Что за глупые вопросы. …… Саске сдвинул две кровати, потирая лоб. Итачи с легкой тенью улыбки кинул одеяло и подушки. Скинул тапки и залез под покрывало, изрядно дрожа телом. Саске последовал его примеру. На улице было ужасно холодно. Дом не был отоплен. Родителей братья окутали с ног до головы одеялами и теплой одеждой, а сами довольствовались ее остатками. Чтобы не замерзнуть, они решили спать. Саске с тенью смущения прижался к брату, никак не решаясь обнять его за шею. Они оба позволяли себе только легкие поцелуи, прикосновения — все было так странно, стыдно и как будто нереально. — Согрелся? — Саске все же решился после недолгого колебания обнять брата, положив голову ему на грудь. Как тихо бьется внутри нее сердце. Рука Итачи тут же зарылась в непослушные волосы младшего брата. — Еще бы. Ты очень теплый. Саске фыркнул, поднимая глаза на брата. Какие у него глаза, а лицо? А эта полуулыбка? И пусть голос бесцветен и скуден, все равно в нем скользят нотки чувств. Саске даже не понял, что на него нашло. Странное чувство, от которого сжалось сердце. Он подался вперед и прижался к теплым губам Итачи, обхватывая руками его голову. В ответ его притянули ближе, сжали в объятиях и углубили поцелуй. Это прекрасно — нежно обрисовывать нижние и верхние губы, покусывать их, обводить языками, переплетать те в страстном порыве. Эти тихие полустоны невероятно будоражили кровь. Саске в упоении гладил волосы Итачи. Он распустил их, зарылся пальцами. Повернул голову и губы брата впечатались ему в щеку. Руки Саске неосознанно забрались под майку брата. Но ладони остановились на груди. Итачи с наслаждением упивался чужой кожей и теплом. Ключица, плечи, спина. Словно пожар охватил его, и Итачи толкнул Саске на холодную простынь, наваливаясь сверху. Потянул с его плеча майку, сжал ногами бедра. Что-то твердое уперлось Саске в бедро, и он замер, слушая удары сердец. — Итачи. — Да? — Я хочу. — И я. Крепкие руки Саске оплели тело Итачи. Они с братом были не сильны на практике в этих делах, но пока все получалось неплохо или так просто хотелось думать. Они гладили друг друга пальцами, раздевали. Итачи шумно дышал, когда стягивал с Саске его корявые шорты из плотной ткани. И вот уже они лежали абсолютно обнаженные. Ноги и руки переплелись в один узел, губы болели от поцелуев. Страсть захлестнула с головой, и от нее не было спасения. Саске прижимал голову брата к себе, цеплялся в его волосы и не позволял себя ни вздоха, ни стона, чтобы родители не услышали. Только приглушенный шорох одеяла, тихий звук трения тел и поцелуев. Саске подался вперед, пытаясь прижаться как можно ближе к брату. Поцелуи в подбородок, ласки на груди, шее. Руки Итачи судорожно и крепко сжимали бедра его младшего брата. Горячие ладони в наслаждении скользили по коже, упиваясь ее нежностью, теплом, даже жаром. Саске с трудом пошевелился под тяжестью чужого тела, но у него все-таки получилось обхватить своими ногами брата. Итачи сжал зубы, пропуская сквозь них нечто похожее на стон. А Саске только вздрогнул, когда они прижались друг к другу пахом. Время тянулось медленно, утонув в ласках. Итачи облизал два пальца. Саске послушно принял их, хватаясь за плечи своего брата. Было неприятно и больно, но он терпел, предвкушая удовольствие. Рука старшего брата, едва прикасаясь, поглаживала его член. Вынув пальцы, Итачи немного привстал, подхватывая ноги брата под колени. — Наверняка будет больно. — Ничего. Я уже большой, потерплю, — прошептал Саске, сжимая в руках краешек одеяла. — Если что, скажи. — Ладно. Итачи осторожно надавил на сжатое отверстие. Саске лишь коротко вздохнул и прикусил губу. Медленное движение, Итачи наклонился вперед, все так же обхватывая колени младшего брата. Саске стиснул зубы, выдыхая сквозь них воздух. — Больно? — легкий поцелуй в дрожащие веки. — Немного. Будь осторожней, — Саске обхватил голову брата, шумно вдыхая воздух. Еще медленное движение. Внутри как будто все трещало и рвалось, неприятно жгло, но Саске мирился с этим неприятным ощущением, представляя как, наверное, хорошо его брату. А Итачи было безумно хорошо. Это абсурдно, глупо и отвратительно, но они созданы друг для друга, они нужны друг другу. Ни с кем и никогда не будет столько наслаждения, любви, ласки. Войдя до конца, Итачи нагнулся к Саске, целуя горячую щеку. — Очень больно? — Итачи едва не ли била дрожь, но он пытался угомонить свое возбуждение, дав брату время привыкнуть. Саске только сдавленно улыбнулся или же просто попытался это сделать. — Все хорошо. Итачи сделал легкое движение назад и маленький толчок. Медленные, плавные и скользящие движения. Еще толчок. Саске окатила долгожданная волна наслаждения. Он сполз к изголовью кровати под набирающими темп движениями Итачи. Рот широко открылся, бесцельно хватая воздух. Безумно хорошо. Итачи, со свистом дыша, потерял всякий самоконтроль, входя в брата. Он гладил его член, его живот, иногда — его грудь. Спускался пальцами на внутреннюю сторону бедра, царапал ее, слушал хриплые вздохи. Саске не был в силах что-то произнести. Он зажмурился, толкаясь навстречу брату. Быстрее, ему хотелось быстрее. Внезапно странное чувство, все это время тяжёлой волной накатывающееся и приближающееся все быстрее, окатило их обоих с головой, и братья резко дернулись, напрягшись так, что казалось, лопнут мышцы. Итачи открыл рот, давясь в собственном немом вскрике. Грубая дрожь пробежалась по телу вместе с изнеможенным расслаблением. Саске, не понимая, что с ним происходит, резко сжал ноги и бедра, выгнувшись в спине. Короткий вздох, — и он получил долгожданную разрядку вместе со старшим братом. В этот момент Саске почувствовал себя человеком, жившим столько лет только для этого момента. Он обнял хрипло дышащего брата, прерывисто дыша с ним в унисон. Пальцы пропускали пряди волос, пахнущих полевыми травами. — Брат, — прошептал Саске, мягко сбрасывая с себя Итачи. Тот послушно лег рядом. Друг напротив друга. — Не мешало бы ополоснуться водой? — усмехнулся Итачи. — Не знаю. Не думаю, что получится, — буркнул Саске, пододвигаясь к брату. Руки того обняли Саске за плечи. — Утром разберемся. — Тебе понравилось? — прошептал Саске, убирая волосы Итачи с его лица. Оно было горячим, и Саске ощущал этот жар, когда целовал мягкие губы. — Я никогда не оставлю тебя. Саске закрыл глаза, прижав к губам ладонь брата. — Я тоже….. Саске открыл глаза. Было дьявольски темно. Свеча уже успела потухнуть, облачая помещение в дымку темноты. Интересно, сколько прошло времени, пока он погружался в трепетные воспоминания или, что более вероятно, бессовестно дремал. Саске задумчиво дотронулся рукой до медальона на шее. Сердце в его груди сжалось в тугой и болезненный комок. Непослушные пальцы открыли серебряную створку. Медальон с углублением. Саске с легкой и грустной улыбкой дотронулся пальцем до содержимого. Сколько раз он был с Итачи? Саске прикрыл глаза, предаваясь воспоминаниям. Много. Очень много. И как это было правильно, словно так и должно все быть. — Эй, я принесла, — Саске быстро захлопнул медальон, пока Карин снова зажигала свечу. Он не хотел, чтобы кто-то видел у него эту вещь. — Спасибо, — процедил сквозь зубы Саске, ловя летящую футболку. Карин, прислонившись к двери, наблюдала за ним. Ее взгляд привлек маленький медальон на его шее. — Что это? — она указала пальцем на него. Саске поправил футболку, накидывая сверху кофту. — Ничего особенного. Мать дала с собой. — А, — протянула Карин, потеряв интерес. Она думала, что услышит нечто более интересное. — Идем? — Карин еще немного помялась на пороге и положила руку на ручку двери. — Куда? — раздраженно повернулся Саске. Почему нельзя просто оставить его в покое? Он же так устал. От работы, мира и самого себя. Ему так хочется уйти в себя, в свои воспоминания, мысли. Забытый мир, где все было хотя бы на какую-то жалкую долю хорошо. Забытый. Саске так давно не испытывал чего-то по-настоящему человеческого, хорошего. Все одно на лице. Раздражение, безразличие, апатия или на худой конец гнев. А раньше, подумать только, раньше он был человеком, а не тенью прошлого, механизмом среди тысяч других механизмов. — К Пейну. Поймали шпионку. Будет веселый допрос. Саске пожал плечами. Он много перевидал допросов. Один более жестокий, чем другой. Особенно когда за дело берется Пейн. — Если нужно, то пойду. — Нужно, — заверила его Карин. Саске убрал сумку с лекарствами, потрепал волосы. — Тогда пошли, раз надо.