Черное и белое

Саске беспомощно растянулся на полу. Его лицо было мокрым от крови и слез. Голова страшно болела, почти разрывалась на части. Саске перестал воспринимать мир, он чувствовал только свои кровь, боль и скорую смерть. Он мысленно звал ее, умолял прийти и помочь, но она все отворачивалась, заставляя сильнее терзаться в муках. Чертов Итачи. Ублюдок. Разбитые глаза ничего не видели перед собой. Саске открыл их, но увидел только темноту, пропасть, над которой он склонился. Могильный холод, пахнувший навстречу. Сквозь эту тьму проступал грязный пол с чей-то кровью, блеклый свет одинокой лампочки под потолком, которая начала потрескивать и мигать. Слабость и пустота сковывали ледяным дыханием душу, и ничего другого вокруг не было. Вся сила в секунду рухнула под последним ударом, под последним взглядом на былое божество. Пора бы переосмыслить ценности жизни, но не слишком ли поздно? Саске слышал тот страшный приговор. Смерть от руки брата не казалось заманчивой. Это звучало грязно и нечестно. Что может быть приятного в том, что тебя убьет твоя плоть и кровь? Что здесь идеализировать? Хуже некуда, дрянь, гадость. Лучше бы его заставили покончить жизнь самоубийством, но только не отправиться в могилу от руки брата. Никогда и ни в какие времена братоубийство, отцеубийство, матереубийство, убийство сестры не будут считаться чем-то непостигаемым и таинственным, мистическим, трагичным. Это самая мерзкая и подлая вещь на земле. Родной человек никогда не в праве поднять руку на родного. Это еще больший грех, чем убить чужого. Саске уже не чувствовал прежней непоколебимой опоры. Как будто что-то резко выбили из-под ног, и он упал как тогда Неджи, разбиваясь вдребезги. Саске чувствовал себя беспомощным птенцом, нелепым клоуном, заглянувшим не на тот бал. Почему он только родился в это время? Почему любил не того человека? Если бы не это, то тогда можно было бы выжить, можно было бы самому убить Итачи, когда он был ранен? Вот так же его пытать, быть на месте палача? Нет. Черт с ним. Саске давно перестал чувствовать себя живым человеком. Он покорно, как старый сторожевой пес ждал завершения войны, а она и не думала заканчиваться. Что же за мор навис над людьми? Что же за безумие заставляет их совершать неоправданные поступки, едва не руками разрывать тела врагов — не врагов, а друзей? Кто руководит этим сумасшествием? Саске знал ответ лишь на последний вопрос — сам сатана. Саске в бреду почувствовал, как кто-то взял его за плечи, оттер со щек кровь. Он закрыл глаза и протяжно застонал как ребенок в ответ на прикосновение Итачи. Саске не понимал, одни они или нет. Итачи что-то говорил, в чем-то его убеждал, но его брат не понимал, что. Он чувствовал только теплые и сухие руки, чувствовал знакомый запах, нотки родного голоса. В детстве Итачи часто читал ему сказки. Саске с младенчества привык к этому тембру. Этот голос его жалел, успокаивал. А сейчас что-то вкрадчиво говорил. Саске открыл глаза, сталкиваясь со взглядом черных глаз напротив. Добрый, сочувственный взгляд. Горький. Родной. Глаза, в которые Саске посмотрит перед вечной тьмой, перед долгожданным миром — перед концом его собственной войны. — Бр… Брат, — выдохнул Саске. Он не понимал, любил он или ненавидел. И то, и другое. Для него сейчас все было одинаковым. Ненависть, жалость, злоба, разочарование, преданность, любовь, обида, горечь, отчаяние, ярость, слабость. Все это слилось в единый комок грани безумия и отчаяния, и физическая боль, и слабость, и голод внесли свою лепту в этот водоворот агонии. Сердце тихо и размеренно било, спокойно отсчитывая последние минуты, часы, а может и секунды. Саске не знал, не понимал, зачем позвал брата. Только ему жизненно важно было увидеть эти глаза и сказать дорогое слово. — Ты меня слышишь? — прошептал Итачи, прижимаясь лбом, а потом губами к мокрому лицу своего младшего брата. Саске замер, ощущая на коже, быть может, прощальное прикосновение теплых губ, веющих могильным холодом. — Не слышу, — выдохнул Саске. Его тело ныло и просило смерти. — Ты… сильно избил меня. Я не выживу… все болит. Что со мной? Где я? Я не могу дышать и шевелиться. Я не чувствую себя. Не чувствую тебя. — Прости, — Итачи сжал слабеющие руки своего брата. — Пойдем. Можешь встать? Саске закрыл глаза. Он понял, что потеряет сознание от бессилия, если пошевелится. Сколько еще можно мучить несчастную жертву? — Нет. Итачи выпрямился и аккуратно поднял брата, ставя его на слабые ноги. Распухшая ступня сразу заныла, отдаваясь колючей болью в колено. Тело Саске колотила температура. Он ни секунды не сомневался, что у него началось внутреннее кровотечение. Саске не помнил, как шел, а шел ли вообще? Скорее волочил ноги вслед за братом, который почти нес его по темным коридорам. — Где мы? — сипло прошептал Саске. Во рту собрался сгусток слизи и крови. Ее противный железный вкус внезапно невероятно сильно взбесил Саске, и он с отвращением начал отхаркиваться. — В бывшем участке, — пояснил Итачи, сворачивая в сторону. Его брат уже почти волочил ноги по полу. Представив себя со стороны, он едва сдержал глупую улыбку. Саске в полузабытьи почувствовал, как свежий воздух ударил ему в нос. Умереть ему дадут на улице. Он поднял опухшие глаза на небо, не замечая того, как на него накидывают куртку. Надо же, ясное небо. Такое черное и бархатное, как кусок турмалина. Небо, скажи, только ты все знаешь. Скажи, как ты можешь выносить все это, весь этот ужас под тобой? Земля, а ты? Как ты не пошлешь содрогания недр, болезни этим безумцам, решившим, что могут решать, кому жить, а кому - нет? Звезды и месяц сияли, серебря таявший снег матовым блеском. Вода противно хлюпала, когда Саске и Итачи начали пересекать двор. Чувствуя, что силы оставляют его, Саске, едва не падая, остановился. Он больше не мог сделать ни шага. Колени подкосились, готовясь уронить на землю истерзанное тело. — Прикончи меня здесь. Какая разница. Итачи обнял брата, крепко сдавливая его плечи. С уверенностью во взгляде он заглянул в глаза Саске. — Мы сейчас уйдем. Помнишь, нас ждет пароход. Можешь идти? Саске с удивлением оглядел брата и едва не затрясся в истерическом смехе. Он покачнулся, уткнувшись разбитым носом в плечо брата. — Итачи, почему? Почему ты раньше не мог? Я теперь мертвец. Я умираю. Ты хочешь спасти труп? Я не могу идти. Нас поймают. Тебе достанется. Иди один, меня брось. Я не хочу идти с тобой после всего. Я физически не смогу. — Не важно, — Итачи потянул брата в сторону парка. — Я знаю, что ты меня ненавидишь. Я отправлюсь с тобой, а там разминемся. Глупый. — Это ты глупый. Я не могу идти. Саске кое-как волочил ноги, спотыкаясь на каждом шагу. Он туго соображал, что от него хотят, но свежий воздух и ночная прохлада постепенно привели его в чувство. Неужели появилась возможность на нормальную жизнь? Настоящую жизнь без войны? С ним? Нет, война стала частью их жизни, неужели ее так просто выкинешь? Ничтожна попытка, которая убьет обоих. — Ты любишь меня? — Саске хотел просто знать, не важно, что их ждет. — Да, — Итачи не обернулся, но говорил он с такой твердостью, что любая клятва, позавидовала бы этому «да». — У меня не хватит сил, — усмехнулся Саске. — Правда. Итачи повернулся к нему, останавливаясь. Его взгляд окинул изуродованное лицо и тело, исхудавшее без еды. Да, все хуже, чем можно думать. Это был ходячий труп. — Ничего, я сейчас… Грохот выстрела эхом прошелся по пустой улице. Итачи метнулся в сторону, зажимая руками рот Саске, который едва не застонал от боли, едва наступил на раздробленную ногу. Они спрятались в тени парковых деревьев и прижались друг к другу. Чьи-то шаги и крики: «Сбежали!» окончательно убили Саске, который бессильно облокотился на дерево. Мелькнувшая надежда с грохотом пала. Они не сбегут, сбежит только тот, кто может еще это сделать. И это явно не Саске. — Мы пропали. — Тсс, — Итачи взял его за руку и потянул, аккуратно шагая по снегу. Он нарочито звонко хлюпал и хрипел под ногами. Саске откровенно трясло, то ли от холода, то ли от боли и температуры. Он сжимал зубы, наступая на больную ногу. Как же больно, нереально больно. Как люди терпели, когда он отрезал им ноги и руки, когда штопал живое мясо, обливавшееся вишневой кровью? Саске впервые за все эти годы содрогнулся, вспоминая их крики. Да, они кричали, и Саске только сейчас понял, почему. Но все-таки, сколько он спас жизней, пусть не по собственному желанию, но не зря прожил последние три года. Свет фонарей играл по улицам, все искали двух беглецов. Итачи догадывался, что они понимали то, что братья не могли уйти далеко. Внезапно позади раздался оглушительный плеск воды, рука Саске выскользнула из ладони Итачи. Тот резко обернулся, услышав крик: — Вон они! Саске спотыкнулся и упал лицом вниз. Слабо шевельнувшись, он поднял голову. — Беги … я…, — он не успел договорить. Голова закружилась, и Саске потерял сознание от бессилия и потери крови. «Я больше не могу», — хотел сказать он. Итачи быстро подсел к брату и взял его на руки, сам не понимая, как ему в голову пришла такая мысль. Он действовал на автомате, инстинктивно. Саске безвольно повис на его руках, свесил руки и ноги. Голова откинулась назад, обнажая худую шею с ужасными кровоподтеками. Как мертвый. Да, в темноте можно спутать с умершим, только даром что теплый. Итачи, не мешкая ни секунды, бегом бросился пробираться среди хлеставших и царапавших его деревьев, слыша вдогонку топот отряда. — Стойте! Итачи то и дело попадал в глубокие лужи, скользил по грязи, но упрямо бежал, пробираясь сквозь ветви деревьев. Мокрый снег падал иногда на голову, смачивая черные волосы. А Итачи все бежал и бежал, неся на руках бесчувственного брата. Шаги сзади не стихали, а, наоборот, нарастали. Люди кричали и стреляли из ружей, пистолетов, карабинов. Вдруг резкая боль в районе лопатки сотрясла тело Итачи, и он едва не упал. Упал бы, но жизнь, лежавшая в его руках, была дороже, чем свои силы. Итачи бессильно остановился у горки. Внизу блестела река. Осталось всего ничего. Не оглядываясь назад, Итачи съехал вниз по склону, едва не спотыкнувшись о корень дерева. Спина чудовищно ныла, ноги отнимались. Итачи чувствовал, как кровь течет по коже, спускается на поясницу. Хорошо, что ему попали только в лопатку, а не в голову или позвоночник. Пот струями стекал по лбу, руки дрожали. Итачи забежал под развесистые ветки дерева и бросился в глубокий снег, зарываясь в нем. Одежда промокла насквозь, ледяная масса вокруг сеяла дрожь в теле. Овраг, в котором затаился Итачи, был достаточно глубоким. Люди спускались вниз и бежали к пристани, а Итачи промерзал до костей в снегу. Что-то твердое уперлось ему в бок. Он аккуратно засунул руку за спину и с ужасом нашел там чьи-то скрючившееся пальцы. Черт, здесь был зарыт чей-то труп. Саске не приходил в себя и, как казалось Итачи, не дышал. Его посиневшие приоткрытые губы и безвольные руки изображали страшную картину. Итачи казалось, что перед ним лежит мертвец. Хладеющий после недавней кончины. А может, он и правда умер? Рассудок отказался в это верить, но странная бледность в свете луны пугала. Однако венка на запястье слабо пульсировала, и это успокаивало Итачи. Он крепче обнял Саске, прижимаясь губами к его холодному и разбитому лбу. Сидеть рядом с покойником было жутко, но ради младшего брата можно было пережить все ужасы ада. Окоченевшие пальцы утыкались Итачи в бок, но он даже не шевелился, хотя нащупал уже еще одну руку мертвеца. Это идиоты даже не потрудились как следует зарыть труп. Скоро прибегут собаки, чтобы разодрать его. Голоса людей постепенно стихали, шаги растворялись. Итачи сидел так еще где-то около часа. Спина горела, кровь пропитывала одежду. Итачи чувствовал неподъемную слабость, неспособность двигаться. Звезды тем временем хмуро мерцали на небе. Холодные и далекие. Саске любил слушать про них. Мысль о брате заставила Итачи встать с трупа и двинуться в путь. Ватные ноги еле волочили два тела, но упрямо двигались вперед. Глубокий талый снег проседал под ботинками, хватался за них. Ничего, по полю оставалось идти недолго. Итачи вышел на набережную. Вокруг царила гробовая тишина. Тяжелыми шагами он пошел по плитам, прижимая брата к себе. Сердце снова подало признаки болезни, и Итачи понял, что если не остановится, если хоть как-то не перевяжет рану, то просто упадет без сознания, от бессилия, боли и потери крови, которая пропитала насквозь даже куртку. Только вот перевязывать было нечем. Поэтому, стиснув зубы, Итачи побрел дальше, выискивая глазами пароход. Обогнув набережную и практически полностью отчаявшись, он, наконец, увидел то, что искал: чернеющий в спокойной воде кораблик. *** Обито вытащил пулю и зажал рану ватой. — Ну, ты и попал в передрягу. Почему не осведомил меня о побеге? Я бы помог. Обито, капитан парохода и по совместительству друг Итачи, когда-то работал медбратом. Он сделал Итачи перевязку, остановил кровотечение, проверил состояние Саске. Тот спал в соседней каюте. Не приходя в сознание, он провалился в сон, растянувшись на постели. — Спасибо, — Итачи натянул чистую футболку. — Можешь дать воду и вату? Капитан подал миску с водой и серый ком ваты. — Трогаем? — Да. Итачи, все еще устало волоча ноги, вошел в каюту, присаживаясь на постель брата. Он лежал перед ним, весь в засохшей краске крови. Кожа была почти что мертвецки-серого оттенка, а худые сломанные ребра, выступавшие как у узника лагеря смерти, бренно прикрывали слабо бьющееся сердце. Разбитые губы с засохшей на ней кровью, круги под распухшими глазами, окровавленный лоб. Волосы на затылке слиплись из-за корки крови на них, стали шершавыми и корявыми. Множество синяков, царапин, подтеков, ран. У Итачи сжалось сердце, при виде этого. А ведь все это сделал он, он избил его, сломал ребра, изрезал, изуродовал лицо. И слово «прости» теперь как пустой звук. Оно не сможет передать все, что творится в душе, не сможет выразить мучение, упреки совести. Итачи оторвал кусок ваты и намочил его в воде. Аккуратно, ласково он провел им по лбу, вытирая засохшую кровь. Потом приложил к губам. Саске поморщился во сне и хрипло застонал. В этот момент Итачи показалось, что у него что-то надломилось внутри. Он отложил вату и воду и сполз на пол рядом с кроватью Саске. Своей рукой нашел его грязную и обветренную кисть. Кожа на ней была холодная, шершавая и потрескавшаяся. Эта некогда сильная ладонь казалась теперь хрупкой, почти прозрачной, мертвенно-бледной. Итачи осторожно погладил ее и прижался к ней лбом, закрывая глаза. Силы практически оставили его. И духовные, и физические. *** Снова было темно. Саске только чувствовал, что лежит. На чем-то мягком. Он не хотел и не мог открыть глаза и лишь вслушивался в тишину. Вокруг не было ни звука. Неужели он умер? «Я умер». Осознание этого факта повергло Саске в непередаваемое умиротворение. Смерть. Сейчас она была созвучна со словом свобода. В том мире не должно быть войны, не должно быть пыток, ничего не должно быть. Только бескрайнее голубое небо с белыми облаками. И лучи солнца, которые бы грели его. Да, и ни души вокруг, тишина и пустота. Внезапно Саске стало нестерпимо больно. Где-то в стопе и в животе, а еще в ребрах. Саске, не открывая глаз, дотронулся рукой до нижней губы. Как же это было сложно сделать. Рука не хотела подниматься, словно в нее налили свинец. Едва Саске дотронулся до губ, как вздрогнул. Тело. У него есть тело? Саске открыл глаза. В помещении царил легкий полумрак. Взгляд гулял по потолку, но незнакомые доски вверху смущали. Саске повернул голову и едва не застонал во весь голос. Затылок ужасно раскалывался. Словно в голову всадили стальной прут, который давил на череп и сосуды. Как будто кровь превратилась в плотные комки, грозясь разорвать черепную коробку. Тупая, ноющая боль глухо стучала, когда поворачиваешь шею. Как будто все мышцы были напряжены до предела, и они медленно и с треском разрывали мозг. Саске слабо шевельнулся, пытаясь собраться с силами. Черта с два, не умер! Еще жив, еще тащится по бренной земле. А ведь он не хотел возвращаться в этот кошмар, пусть и с Итачи. Только не туда, только не в это месиво, только не на войну. Кровь, стоны, ранения — все это достало, сколько уже можно! — Брат, — прошептал рядом спокойный голос. Саске повернул голову, которая разразилась дикой болью, и увидел Итачи, сидящего совсем рядом. — Где мы? — прошептал Саске. — Мы на пароходе. Как ты? Саске поморщился. — Ужасно. Не могу пошевелиться, голова раскалывается. Трудно говорить, — Саске прокашлялся. — Я помню, мы куда-то шли, потом за нами была погоня… а потом стало темно. Что произошло? — Саске в изнеможении закрыл глаза. Его ладонь взяли в руки. — Ты потерял сознание. Я тебя донес. — Тебя ранили? Итачи умолк. — Нет. Саске в ответ слабо пожал руку брата. Итачи не стал ему ничего говорить. Есть вещи, о которых лучше не знать. Просто молчать. Саске должен знать, что скоро все закончится, что они в безопасности, и все пройдет. Итачи хмуро смотрел на руку брата. — Я нашел тебе поесть. Хочешь? При упоминании еды в глазах Саске загорелся почти животный огонь. Как только его взгляд упал на кусок хлеба и кружку воды, вся боль мгновенно позабылась. Едва и не с рычанием Саске набросился на хлеб, вырывая его из рук брата. Итачи только отшатнулся, изумленно открывая глаза. Саске разрывал мякоть, двумя руками запихивал ее в рот, давился, но был счастлив, что ест. На зубах хрустели песок и камни, но Саске этого не замечал. Он просто ел, едва не откусывая свои пальцы. А если бы откусил, то и не заметил бы, пока не доел. Итачи в ужасе смотрел на голодного зверя, проснувшегося в человеке. Его брат давился, хрипел, насильно запихивал хлеб, хотя боль от резких движений затемнила глаза. — Прекрати! — не выдержал Итачи и вырвал у Саске из рук обглоданный и обслюнявленный кусок хлеба. — Не спеши. К Саске снова вернулось чувство боли, и прежнее сумасшествие улеглось. Он откинулся обратно на кровать, отдаваясь во власть мигрени. Болело все, от ног до головы. Итачи спрятал хлеб и поднес к губам брата воду, аккуратно придерживая его за плечи. Саске жадно пил, громко глотая. Голод и война. Две вещи, делающие людей животными. Саске, наконец, утолив голод и жажду, закрыл глаза, пытаясь сосредоточиться на своих больных местах. Его слабые руки с чудовищной тяжестью скользили по телу, то и дело натыкаясь на порезы, опухоли, воспаления и прочие нерадостные вещи. — Ты меня ненавидишь? Саске открыл глаза, удивленно изгибая бровь. — Нет. Наверное, я сумасшедший. После того, что ты со мной сделал, я просто обязан тебя ненавидеть, но я не могу, — голос выходил слабым и хриплым. — Я смогу сказать тебе сейчас много жестоких слов, могу ударить, но возненавидеть сердцем – нет. Пожалуй, чуть-чуть я тебя ненавижу. Самую малость. Я хотел твоей смерти, когда ты издевался надо мной. Но я готов все забыть. Я могу натянуть маску, могу переступить через твои чувства, но не через свои. Ведь ты раскаиваешься. К тому же, я бы на твоем месте сделал тоже самое. Итачи тихо усмехнулся. Ему казалось, что как будто с души сняли тяжеленный груз, и захотелось расплакаться как ребенок. Итачи улыбнулся, смеряя взглядом брата. Да, он сильный. Он не сломался, не сдался. Остался верен себе. Сильный и крепкий. Итачи чувствовал себя рядом с ним в безопасности, но в то же время каким-то жалким и подлым. Чувство гордости за брата распирало грудь, а вот собой Итачи не мог оставаться довольным. Он оказался слабее, чем его маленький брат. — Прости. Саске повернулся на бок, морщась от боли. — Да, — он выдохнул воздух через рот, — не волнуйся. Прощаю. Итачи сполз и лег рядом, старясь не зацепить брата. — Скажи, — прошептал тот, - что, по-твоему, самое страшное на войне? — Допросы, — Итачи поправил одеяло, скрученное под головой вместо подушки. Оба брата чувствовали себя как в раю. С этими подушками и одеялами. И больше ничего не надо было в жизни. — Ясно, — Саске посмотрел на брата. Он лежит близко-близко, даже можно почувствовать его дыхание. Как его можно ненавидеть? — А я так не думаю. Знаешь, что самое страшное? Беспомощность. Когда видишь человека, который мучается, умирает на твоих глазах, и ты ничем не можешь помочь, то начинаешь постепенно ненавидеть жизнь. Я слышал столько просьб о помощи, меня заклинали всеми богами, умоляли, кричали: «Умоляю, хоть что-нибудь!». Они готовы были плакать кровавыми слезами, целовать мои ноги, отдавать все, что у них есть, а я ничего не мог сделать. Ни облегчить муки, ни спасти. Люди умирали у меня на глазах в горячке, в боли, в страданиях. Умирали, прося меня о помощи. А ведь у каждого были мечты, желания, беды и счастье. Брат, я не мог ничего сделать. Я был беспомощным. Я ненавидел свой долг и свою профессию, потому что я должен был помочь и имел право помочь, но не мог. Знаешь, какой выход я нашел? Я убивал этих людей. Просто стрелял в голову. Чтобы не мучить их. Чтобы не слышать их и не видеть их мучений. Тысячи людей умерло от моей руки, но я не считаю это убийством. Они в мыслях наверняка молились об этом. Теперь-то я точно знаю, что молились. Не о спасении, а о смерти. Они умоляли меня не спасти их, а убить их. Я сам недавно звал смерть. Как тут не сойти с ума? Итачи, скажи, для нас с тобой все теперь в прошлом? Итачи обнял руками голову брата, прижимая ее к груди. — Да. На ближайшей станции заглянем к доктору, тебя залатают. Сам себе ты мало чем поможешь. А потом мы уедем с тобой в лес. Там есть небольшая сторожка. Помнишь дядю Изуну? Он умер и оставил мне свой дом. Мы будем жить там, власти обещают помочь беженцам. Будет все, как ты хотел: тишина, город в четырех километрах, недалеко дорога и остановка, река, озеро. — В доме есть камин? — прошептал Саске, опаляя дыханием кожу брата. — Да-да, есть. Огромный такой. — Говоришь со мной как с глупым ребенком. Итачи ласково улыбнулся. — Еще бы. Ты все такой же маленький глупый брат. — Хорошо быть маленьким. Итачи уткнулся носом в волосы Саске. — Прощаешь меня? — Да, — Саске закрыл глаза. Неужели теперь всему конец? Неужели не будет смертей и стрельбы? Наконец-то, наконец-то. — Теперь, — Итачи осторожно развязал белую ленту на руке брата, — мы больше не враги, — лента упала на пол. Вслед за ней упала черная лента. — Да? — Саске улыбнулся, взглянув на свои руки. Неужели они опять без уродливого клейма? Как непривычно. — Теперь остались только мы. Ты и я, — Итачи крепче обнял Саске, осторожно, боясь причинить боль. И только тихий вздох медом полился на обожженную душу. Позади оставались снега, поля с разлагающимися трупами убитых, темные подвалы, разрушенные дома. Горе, слезы, голод, потери, несчастья — все это оставалось за бортом. Впереди были только теплый ветер и две выстраданные души.