Черное и белое

Серые стены, одинокая лампочка под потолком. Надо отдать должное этим людям. За последние полтора года Саске впервые увидел электрический свет. Лампочка тускло освещала предметы вокруг: стул, дверь, бетонные стены. Подвал какого-то здания. Саске сидел на облезлом стуле. Его руки были заведены назад и связаны веревкой. Как Сакура сидела тогда. Саске вспомнил, как Пейн проводил по ее груди раскаленным металлом, как она кричала. Саске поклялся себе, что не покажет ни малейшего следа муки, ни кусочка страха. У двери стояли Итачи и Какаши, последний задумчиво стучал себе указательным пальцем по подбородку. Итачи словно преобразился. Саске взглянул ему в глаза и оставил попытку сделать это снова: это был страшный взгляд. Абсолютно холодный, безжалостный, жестокий и равнодушный. Казалось, прикажи Итачи сейчас отсечь голову своему младшему брату — выполнит, не поморщившись. Железная маска надежно прятала страх за Саске, волнение, скрытое отчаяние и угрызения совести. Саске из-под слепленной челки безразлично смотрел в пол, игнорируя пытливый взгляд Какаши. Руки ужасно жгло веревками, кажется, выступила кровь, но Саске терпел, не поддаваясь боли. — Как тебя зовут? — начал Какаши. Итак, начинается. Вопросы, пытки и казнь. Саске знал: что бы он ни скажет, в конце его ждет холодный расстрел. Могила в мерзлой земле приветливо улыбнется холодом. Изуродованное тело небрежно бросят в неглубокую яму. Комья земли будут падать на руки, ноги, лицо. Потом землю примнут ногами, сдавливая кости покойного, и уйдут, не оставив даже надгробного камня. А летом бледную кожу будут грызть черви, разлагать труп, который станет черным и мягким. Саске внезапно улыбнулся. Такова участь каждого человека. — Меня зовут Учиха Саске. — Возраст? — Двадцать четыре. — Дата рождения? — Зачем? Непозволительная наглость отвечать вопросом на вопрос. Какаши покачал головой. — Чтобы знать, какую дату выбить тебе на надгробии. Все знали, что никакого надгробия никогда не будет. — Двадцать третье июля. — Кем ты приходился в отряде? Врачом? — Врачом. — Специальность? — Хирург. — А теперь скажи нам, где ваша база, численность, силы? Саске промолчал, хмуро уставясь в пол. Неужели и так не ясно, какой ответ они услышат? — Я ничего не знаю. — Ты врач. Ты как никто должен знать все о своем отряде. — Я ничего не знаю. — Тогда, — сухо сказал Какаши, — придется выбить из твоей головы дурь. У Саске отобрали все вещи, оставив только одежду — футболку и штаны. В подвале было сыро и холодно, стены покрылись плесенью. Саске помнил, как он в ужасе смотрел, когда у него с груди снимали медальон. Его снимал не кто-нибудь, а сам Итачи. И в этот момент Саске понял, что умрет. Потому что не было того, что защищало его все это время. Саске только ухмыльнулся. Ни под какой пыткой он не будет выдавать секретов повстанцев. Он знал, что сейчас сделают. Ударят. Простой удар в болевую точку, приносящий ужасные муки. Или может краешек ножа игриво пройдется по бледной коже и разрежет ее, выпуская алую кровь. А может, раскаленный металл? Что может предложить этот Какаши? Пейн мог предложить очень многое. — Итачи, он ваш младший брат, поэтому я займусь им. Я пойму вас, он же все-таки… — Этот человек мне не брат. Саске едва не вздрогнул, услышав этот резкий, безжалостный голос. Вдруг стало так больно. Пожалуй, даже от ударов так не будет плохо, как от этих нескольких слов. Игра? Правда? Есть ли она на войне? Где друг? Где враг? Как тут не потеряться, как не сойти с ума? Как не потерять дорогих людей, мир и самого себя?  — Вы уверены? Итачи, вы знаете… Но Итачи сделал шаг по направлению к брату. Саске не поднимал головы. Он боялся взглянуть на этого человека. Внутри все замирало, скручивалось от ужаса. Неужели Итачи сделает больно? Неужели не уйдет? Не решит не смотреть на это? Брат, который… Удар. Саске резко вскинул голову, хрипло выдыхая воздух. Прямо в челюсть. Она резко и протяжно заныла, а Саске в первую секунду только задержал дыхание, пересиливая эту волну онемения. Потом поднял взгляд на Итачи, пытаясь уловить в его лице хоть тень внутренней борьбы или жалости. Его не заставляли, так почему же? Удар в губы. Саске зажмурился, чувствуя, как кровавая влага выступила у него в уголке рта. Нижняя часть лица ныла, горела, стягивалась в онемении и просила льда. — Будешь говорить? — Итачи резко потянул брата за шиворот. Саске вскинул голову под жестоким движением. Итачи поймал на себе его взгляд, отчаянный и безумно-молящий, от которого кровь стыла в жилах. Веревка, стянувшая запястья, резала кожу, обагряя белую ленту кровью. Отличная символика войны. Все чистое и прекрасное в человеке в этот период сполна обливается кровью. Саске не обращал внимания на эту боль, безотрывно смотря в глаза Итачи. И там прочитал лишь слово «конец». И теперь умоляющий взгляд Саске стал отсутствующим и далеким, словно не из мира сего. — Я… ничего… не знаю… «Почему?» — вопрошал его взгляд. В душе поднималось удушающее отчаяние. Хотелось кричать, плеваться кровью, реветь в голос. Саске смотрел на человека — на брата — перед ним и понимал, что они оба пропали. — Брат, — чуть слышно вырвалось у Саске едва не со стоном мольбы. Только не он, кто угодно, но не он. Его удары и слова в тысячи раз больнее. Почему? — Замолчи. Ты мне не брат. Ты еще один из грязных оборванцев, заполонивших мир. Отвечай, что ты еще знаешь? — Итачи дернул волосы больнее. Говорил он громко, чтобы Какаши слышал. Громко, но все так же внятно, спокойно и равнодушно. Саске лишь стиснул зубы, пресекая все стоны. — Отвечай, — повторил Итачи. В ответ упрямая тишина. — Ладно, — он с брезгливым выражением глаз отпустил Саске. — Не хочешь по-хорошему, будем по-плохому, — раздался голос Какаши. Итачи подошел сзади и туже завязал веревки, чуть ли не разрезая жилы на запястье. Противно, больно, безжалостно. Как можно было раньше на это равнодушно смотреть? Как Саске мог смотреть на все эти пытки раньше? Тут он заметил, как на ногу ему надевают какой-то предмет, похожий на башмак, только с огромным винтом. Грязный, с засохшими бурыми пятнами, коряво скользящими по коже. Кровь? Что это за средневековье? — Лучше ничего не нашлось? — не выдержал и съязвил Саске, наблюдая за тем, как винтом постепенно сдавливают его ступню. — Молчи, — холодно бросил сзади Итачи. Саске не верил своим ушам. Ему было больно, дико больно, мучительно больно слышать такое из уст брата, слышать его голос, полный презрения и ненависти. Видеть этот холод, пренебрежение, и к кому? К человеку, который любит его больше жизни. Саске тщетно старался унять свои чувства и эмоции, призывая себя к спокойствию и отречению от всего сущего. Слезы огнем обожгли глаза. И как будто не его ногу стягивают в попытке сломать кости, а сердце сжимают в тисках, когда Саске видит, как его брат начинает крутить злосчастный винт, который много раз обагрялся кровью. Брат, почему ты? Тебя не заставляли, тебе предлагали уйти, Саске хотел, чтобы он ушел! Не видел, не слышал, не чувствовал! Почему именно ты? Сам? По своей воле? Больно не оттого, что делают, а потому что ты это делаешь. Своим взглядом, словами убиваешь, убиваешь, убиваешь. — Итачи, не надо! — закричал Саске пронзительным голосом, полным отчаяния. Не от боли, ее было слишком много, чтобы из-за нее кричать, а от ужаса. Итачи остановился. — Хочешь что-то сказать? Саске зажмурился, опуская голову на грудь. Дыхание перехватило в районе горла, в уголках глаз противно навернулись слезы. Уже от физической боли. Винт сдавили сильнее, скоро брызнет кровь и раздробятся кости. Тугой комок давил изнутри, крик готов был выйти наружу, но Саске пытался всеми силами сдержать его. Он не хотел, чтобы слезы увидели Какаши, Итачи. Пусть все трещит по швам, давит, рвет. Но ни звука, ни стона больше они не услышат. Своим криком он унизился перед этим человеком, которого раньше называл братом. Они — враги, всего лишь люди, находящиеся по обе стороны. И им суждено убивать друг друга, резать, колоть сквозь слезы, крики, глупые родственные связи. Гражданская война не терпит этого. Он наказывает тех, кто пытается проскочить мимо, обмануть ее. Нет двух братьев. Нет таких людей, как Итачи и Саске. Пленник и палач. Враг и враг. Черное и белое. *** Саске все так же сидел на стуле, только веревки на запястьях ослабли. И на этом спасибо. Он сидел один в темной комнате, где потушили лампочку. На улице, скорее всего, уже стемнело. Да, по времени давно пора. Саске пытался понять, что и где болит. Пытка с ногой не привела к результатам, всего лишь немного помучила жертву. Ступня болела, кости видимо треснули, не все, но какие-то точно, судя по тупой боли. Губа распухла, Саске это чувствовал. Челюсть ошеломляюще ныла, хотя зубы не выбили. Когда его палачи придут опять, Саске не знал. Сейчас, утром, вечером завтрашнего дня? Саске хотел скорее умереть, раз это рано или поздно его ждет в ближайшие дни. Не видеть брата, его жестокие глаза, не слышать режущий уши холодный голос. Что за насмешка! Что за ирония, отвечай, жизнь! Даже сдохнуть спокойно уже нельзя. Как ужасны эти душевные пытки, как они разрывают все существо человека, вытаскивают душу, тянут ее, жмут, режут. А потом как мусор выбрасывают на помойку. Как страшно мучиться так. Саске готов был пережить сто распиливаний напополам ржавой пилой, но только не слова брата. Ты мне не брат…, а кто, черт тебя дери? Ах, ну как же забыть. Грязный оборванец. Так ты назвал меня, да, братец? Тебя не заставляли делать этого со мной. И говорить эти вещи — подавно. Дверь скрипнула, и Саске увидел темный силуэт, идущий к нему. Вот и наслаждайся театром жизни на арене боли. Веревки развязали, и чьи-то руки подняли Саске за плечи. Он вяло встал. Едва не упав, когда наступил на больную ногу. Саске аккуратно подхватили за плечи, и они пошли к выходу. Темные коридоры причудливо извивались перед Саске, а он даже не потрудился заглянуть в лицо своему спутнику. Какая разница, кто? Хоть бы привели к стенке для получения награды в виде пули. Еще одна дверь — и Саске очутился на улице. Ноги сразу попали в лужу и грязь, отчего Саске протяжно застонал. — Справляй нужду, и пойдем обратно. Тебе дадут воду. Но Саске только бессильно прислонился к стволу дерева, в упор смотря на Итачи. — Когда меня расстреляют? — Саске, — Итачи оглянулся и взял брата за плечи. — Слушай меня внимательно. Я знаю, ты меня ненавидишь. Знай одно: что бы я ни делал и ни говорил — не верь. Это игра. Я вынужден это делать. Если пытать будет Какаши, ты умрешь в ужасных мучениях. Так у меня есть шанс спасти тебя. Ты должен сказать Какаши все, что знаешь о своем отряде. Можешь солгать, но не молчи. Понял? Саске покачал головой, бездумно царапая ногтями кору дерева. — Нет, я не понимаю. Зачем, — Саске начал в кровь раздирать нежную кожу у ногтей, — зачем ты мне делаешь больно? Не надо, Итачи… Итачи взял брата под руки, и они стали возвращаться.  — Помни одно: ты мой любимый младший брат. Прости меня. Знаешь, чего я хочу больше всего на свете? Оказаться на твоем месте. Саске сдавленно кивнул. — Я тебе верю. И, наконец, прозрачная слеза повисла в углу глаза. Саске закусил губу и сорвался на рыдания, подавляя крики. — Брат, мне больно, больно, — зашептал он, чувствуя, как Итачи крепко сжимает его руку. Сейчас не до спектаклей. *** Саске выпил всю воду. Итачи опять преобразился, натянув на себя маску палача. Саске раздумывал над тем, как паршиво брату сейчас. И от этого ему самому лучше не стало. Над головой сооружали какое-то странное устройство. Банку воды с маленьким отверстием посередине. Итачи ледяным взглядом смотрел на Какаши. Древняя и верная пытка. Вода будет по капельке падать на затылок, и человек сойдет с ума. И самое ужасное то, что Итачи ничего не мог сделать. Ситуация была не в его руках. Как хотелось разорвать эти путы! Закрыть глаз, уши, не видеть, не слышать, сойти с ума самому. Застрелиться, в конце концов. Почему он не умер? Почему Саске не умер? Сейчас он с любопытством смотрит на банку над головой, не признавая в ней свою смерть. Чья-то твердая рука грубо сжимала голову Итачи, давила ее, превращала в месиво. Хотелось от отчаяния закрыть руками уши и глаза и упасть на колени, разбить их в кровь, пусть она алыми ошметками разлетится везде. Только не видеть, как мучают родное существо, не видеть его страдания, муки, немую мольбу в глазах, печальный укор. Как хочется отрезать себе руки, чтобы они больше не били родного брата. Выколоть глаза, чтобы не видеть его медленной и мучительной смерти. Вырвать уши, чтобы не слышать стоны. Умереть, растворится, закричать. — Готово, — сказал Какаши. Саске прищурился, когда ему на затылок упала капля холодной воды. — Вот, дружок, посиди так немного. Гулять мы тебя выведем, воду и хлеб принесем. Может, на этот раз будешь знать что-то, — Какаши вышел, жестом призывая Итачи. Тот даже не взглянул на младшего брата, боясь растравить душу обоим. Саске остался один. И только темнота с монотонной капелью были с ним. *** Сегодня было еще теплее, чем вчера. Светило яркое солнце, возвещающее о скорой весне. Конец февраля. Снег превращался в лужи, таял, комьями лип к ботинкам. Черная земля уже появилась из-под грязного снега. Скоро будет весна, скоро. Скоро будет конец чего-то. Итачи остановился у двери в каморку. Ему страшно было заглянуть туда. Словно железным обручем сжали его голову. Она болела, ныла. Руки бессильно опустились на дверь. Там сидит его младший брат, который на свою погибель остался живым. Итачи не знал, каким его увидит. Может, уже в безумной горячке, может, еще в рассудке. Шаги Какаши раздавались где-то за спиной, но Итачи не желал вместе с ним заходить к брату. Лучше один. В бетонных стенах притаилась темнота вместе с глухой капелью. Неужели эта несчастная банка воды не вылилась за двенадцать часов? Итачи в первую минуту не мог ничего разглядеть. Рукой нащупав свет, включил одинокую лампочку под потолком. Саске сидел, опустив голову. Его плечи, покрытые синяками от побоев, опустись вниз, грязные и мокрые волосы скрыли глаза. Итачи подошел к нему, движимый раздирающими душу чувствами. Наконец, им овладела дикая ярость, и он чуть не ударил по банке с водой. Почти пустая. Саске заторможенно поднял голову с почти опущенными распухшими веками. Его глаза выражали абсолютное бессмыслие и безразличие. Мутные, смотрящие в никуда. Итачи зачем-то протянул руку к своему брату, но сзади раздался голос Какаши: — Думаю, надо убрать эту штуку, а то парень окончательно двинется умом. Они начали снимать банку. Итачи едва сдерживал нервную торопливость, проклиная про себя размеренность движений Какаши. Откинув банку с грохотом в сторону, они вернулись к Саске. — Эй! — Какаши помахал рукой перед его лицом. Никакой реакции, все тот же взгляд в никуда. — Саске, — позвал Итачи. Ему уже было все равно, что подумает Какаши, лишь бы Саске хоть подал какой-то знак того, что еще вменяем. И только спустя некоторое время губы Саске дрогнули. Его глаза как-то странно забегали, взгляд сфокусировался на мужчинах перед ним, а рот исказила жестокая усмешка. — Ублюдки… Глаза у Саске блуждали. — Вы… брат… Закрыл глаза. — Не… Не знаю… Ничего не знаю... Итачи в ужасе смотрел на эту картину, на лбу у него выступил холодный пот. — Ладно, — Какаши тоже нахмурился. — Может, оклемается. Но тут Саске поднял голову и улыбнулся, всматриваясь в стену напротив. — Я ничего не знаю. — Ладно. Придется поговорить с тобой немного позже. Какаши кивнул Итачи, и они ушли. Итачи показалось, или он услышал за дверью сдавленный смех своего младшего брата? *** Последняя неделя прошла в безжалостных истязаниях. Саске давали только воду, водили в туалет и бросали опять на стул, где его избивали, кололи лекарства, по типу «сыворотки правды», но все было тщетно. Он гордо молчал или язвительно улыбался. Саске иногда сидел с закрытыми глазами и погружался в воспоминания, где он был с мамой, папой, братом. Где они были вместе, не думая о бедах. Все было так хорошо, даже эта связь с братом была правильной. Не была, и сейчас есть. Просто теперь Саске медленно убивают, вытаскивая из него терпение, душу, стоны. Вот и сейчас. Был вечер, Саске чувствовал это нутром. Возле него стоял Итачи и с равнодушным взглядом держал над огнем железную пластину. Саске смотрел на это лицо, чувствуя, что видит его в последний раз. Силы постепенно, день за днем оставляли Саске. Он много дней не ел, потерял кровь, да еще, кажется, его поджарить решили. Саске всматривался в родное лицо, стараясь запомнить его. Свое он уже забыл, да и оно было ужасным. Кровавые губы, если это месиво можно было так назвать, синяя челюсть красные распухшие глаза, разбитый нос. А Итачи успел где-то помыть волосы. Саске отрешенно любовался им, пока не потух огонь в руках его старшего брата. Саске заглянул в глаза Итачи и встретился с ним взглядом. Он увидел, что на самом дне черных глаз притаилась боль. — Спасибо, — прошептал одними губами Саске. Спасибо за то, что любит. Большего и не надо. Раз предписано умереть, так и черт с ним. Жаль, что это произойдет на глазах Итачи. Одну руку взяли за запястье, вторую заломил Какаши. Саске поднял глаза к потолку. Зря стараются, он, в общем-то, даже ничего и не знал о повстанцах на самом деле. Вдруг огненная боль прожгла пальцы до самого основания, и судорога исказила лицо Саске. Эта яркая вспышка боли сперва ослепила глаза, а теперь тянулась дальше, оставляя за собой шлейф мук. Его рука дернулась, а из горла едва не вышел ледяной крик. Раскаленное железо засунули под ногти. Ему это делали несколько раз, и под конец Саске выдал протяжный стон. Да, он ненавидел. В эту минуту он безумно ненавидел своего брата и того, другого, Какаши. Но брата особенно. Потому что родной брат не имеет права делать такие вещи! Никогда! В момент этой животной боли Саске перестал воспринимать, понимать жертву Итачи. Только эта боль, боль, которая прожигала огнем сердце и пальцы. — Хватит, пустите, — сдавленно прошептал Саске, едва ворочая онемевшим языком. Пытки прекратились. Нет, не из жалости. Просто решили, что Саске хочет что-то сказать. Он тяжело дышал, от боли глаза застлали слезы, а по лбу катились капли пота. — Это твоя последняя возможность. Говори, — Какаши скрестил руки на груди. Саске позволил себе фыркнуть. — Говорить? А что вам надо сказать? То, что я ничего не знаю? Я и правда ничего не знаю, но даже бы если и знал, то не сказал бы никогда. Я вас ненавижу, две собаки, — Саске поднял голову. Его глаза, хоть и слезились, были наполнены ненавистью, ядом и упрямством. Итачи сощурил глаза. — Саске, скажи все, что знаешь. Нам понадобится любая информация. — Нет. Итачи подошел и толкнул брата на пол. Саске не успел встать, беспомощно поджав ноги, как получил страшной силы удар по животу. И еще один. Саске глухо простонал, отлетая к стене. Как кукла. Еще пинок. Тело содрогалось от ударов. Саске сжался в комок, прикрывая голову грязными и разбитыми руками. Он не мог больше бороться, физически не хватало сил. Да и что он мог сделать? Только бессильно ждать, пока его убьет родная кровь, и теряться в охвативших его одиночестве, обиде, ненависти и боли, которая волнами расходилась по всему телу, противно сдавливая внутренности. Его схватили за грязную футболку и подняли к стене. Саске не открывал глаза, он не хотел видеть брата. — Ты в аду сгоришь, — неожиданно для себя выдохнул Саске. Как же он ненавидел этого человека сейчас. — Ты тоже, маленькая дрянь, — голос прозвучал достаточно громко, чтобы услышал Какаши. Звуки ударов и глухих стонов наполнили полутемный подвал. Кровь Саске забрызгала стену, впитываясь в ее неровную поверхность. Эта кровь останется здесь навсегда, вечно. Какаши, скрестив руки, наблюдал, как медленно, но верно умирает Саске, мужественно не поддаваясь ужасной агонии. Два брата, и сейчас один убьет другого. Какая частая и драматичная история на их чудесной войне. Короткие хрипы и стоны продолжали потрясать подвал, как и звуки резких ударов. — Хватит, — внезапно не выдержал Какаши. — Отпустите его, все равно он нем как рыба. Саске сполз по стенке, обдирая себе шею. Волосы на затылке пропитались кровью, руки, ноги, тело покрылись фиолетовыми синяками. Итачи отошел, пытаясь унять дрожь в руках. Он ненавидел себя в этот момент. Он едва удержался от крика, когда увидел полумертвого брата. Саске почти не шевелился и не дышал, лишь его плечи вздрагивали. Они дрожали чуть ли не в предсмертной судороге, окончательно сломленные, раненые, убитые. — Итачи, до полночи надо закончить с ним. Сейчас я попрошу кого-нибудь вырыть могилу. Итачи сипло выдохнул воздух. — Мне убить его? — Тебе? — Какаши с внезапной горечью взглянул на Итачи. - Да, расстреляй.