Пусть его глаза будут серыми

      Глаза у него были серые, как море в непогоду. И характер примерно такой же степени кротости. Дорейн, мать его, Клевер. Цветочек с шипами по пятнадцать сантиметров, каждый шип заботливо смазан ядом, а в произвольный момент резко выстреливает в рискнувшего приблизиться. Я сейчас, конечно, здорово утрирую. Но, думаю, что суть ясна — Дорейн Клевер был редкостным ублюдком даже по меркам нашей дыры, в которой слово «совесть» давно стало лишь названием алкогольной смеси в баре.       Два метра роста и почти центнер веса, короткие черные волосы под «армейский ежик», как мы называли такую стрижку — вот каким он был. Но глаза, конечно, были главной чертой, которая у меня надолго запечатлелась в памяти. На все эти гребаные четыре года, когда Клевер болтался где-то на западе, уничтожая упырей, а я подался искать лучшей доли на южном побережье. Он стрелял по ночным тварям, а я мотался по рассыпанным возле моря маленьким городкам, каждый второй из которых начинался с «Литтл-», а каждый третий заканчивался на «-таун» или «-вилледж». И слушал на раздолбанном плеере одну-единственную песню, которую он соглашался воспроизводить: Ах, вечер, вечер, вечер У Эдана в гостях. Ах, свечи, свечи, свечи — С рояля на рояль. И дробь ночного степа В мелькании огней. Я не был, не был, не был Таким, какой теперь…       Это был единственный кусочек, который плеер соглашался проигрывать. Но мне хватало, чтобы посмеяться. Свечи, рояли… Вот жили же люди без такого — отряды по уничтожению нечисти, серебро по цене платины. Да сейчас алмазы под ногами перекатываться могли — на них бы внимания никто не обратил, разве что пнули бы для порядка. Алмазы — это для мирного времени, для сытой жизни. А у нас — серебро и свинец. И самым богатым считается не тот, у кого башка в алмазной тиаре, а тот, у кого руки в серебряных кольцах. Так что я только посмеивался, слушая этот припев. И пытался иногда ночью представить, как это выглядит — свечи на рояле.       А еще у меня в башке неотрывно сидело воспоминание о том вечере, когда я надирался в стельку у Этана — ага, сходство имени нашего бармена с именем в песне меня радует, и кстати, в «Зеленой Дыре» рояль был, вот свечей не было, жалко — так вот, о том вечере… Я тогда старательно нажирался в дым, а Дорейн так же старательно меня презирал, всем своим видом выражая, как низко я пал в его глазах. Все, как всегда. Только вот последний стакан был то ли лишним, то ли нужным…       — Выйдем? — поинтересовался я, отыскав взглядом Клевера.       — Выйдем, — спокойно согласился он. Ну еще бы он нервничал, он же меня раза в полтора крупнее.       На улице было тихо. Конечно, мы тут живем, отгородившись от мира криво и косо натыканными крестами, которые освящает наш доблестный паладин Кнут, он же Косой Берт, он же беглый священник фра* Бертран. Но мы живем. И нечисть не рискует преступить эти заграждения, все же молитвы нашего паладина имеют силу — лично видел, как он что-то нараспев произносит над кнутом, а потом одним ударом разносит пополам крупного демона, а мы до этого с Мелким Хьюго в ту тварь всадили по четыре патрона каждый — и хоть бы поморщилась скотина демоническая. И знать не хочу, почему он беглый…       — Что ты хотел сказать? — Дорейн меня из размышлений честно не выдергивал целых три минуты.       — Ты когда-нибудь с мужчинами спал?       Я не люблю долгие беседы. Да и времени мало остается — я слышал, как Клевер говорил Кнуту, что собирается уехать из Салим-тауна.       Салим — это наша местность, мелкий город на четыре тысячи жителей, обнесенный освященными крестами и серебряными цепочками. Иерусалим, если полностью. Мы не так уж и плохо тут живем: оружие, патроны и жратву скидывают с пролетающих архангелов. Вот выпивки мало, но мы и не налегаем особо, пользуя спирт для промывки ран и поминок убитых — жертвы все же есть, молодежь так и норовит сунуться за ограждения. А так уже все привыкли, жизнь налаживается и все такое.       — Спал. Подробности интересны?       — Да.       — Как, с кем, где или предлагаешь себя?       — А если последний вариант?       Может, если мы трахнемся, мне перестанут сниться его блядские глаза? Это точно сдвиг по фазе уже. А если у нормального здорового парня начинает ехать крыша, недалек тот час, когда я, распевая колыбельные, выпрыгну прямо в объятия какому-нибудь демону.       — Не в такой обстановке.       — Что?       — Потом, — отрывисто бросил Дорейн. — В мирное время.       — А если оно никогда не наступит?       — Я сделаю все, чтобы мир наступил.       Вот так красиво меня еще никто не динамил. Я даже на пару минут потерял дар речи. Клеверу хватило этих минут, чтобы смыться куда-то в темноту. За ним я, понятное дело, не побежал — многовато чести.       На следующее утро я собрался и двинулся, куда глаза глядят. За день я добрался до какой-то разрушенной деревушки, устроился на ночь в самом целом доме. И стал ожидать, когда придут демонические твари. Однако меня никто не побеспокоил. Наверное, психами вроде меня брезгуют даже демоны.       Утром меня ждал сюрприз. Сто семьдесят девять сантиметров воплощенного разгильдяйства, ухитряющегося выживать только чудом. Анастея Миор, одна из немногих салимских девушек-воинов, лихо расправляющаяся с демонами посредством трехметровой серебряной цепи с шипами. Когда они идут в бой рядом с Кнутом, глаз оторвать невозможно от этой парочки. Я слышал, что она и есть та причина, по которой Кнут сбежал… А, все может быть: за такой демоницей, наверное, я бы тоже побежал. Если б не серые глаза одной твари.       — Что ты тут забыла? — поинтересовался я вместо приветствия.       Да, детка, я хам, привыкай. Хотя Анастея и так уже привыкла, мы довольно тесно общались с ней.       — Решила проводить тебя до ближайшего серафима, — отозвалась она.       — Я бы и сам дошел.       — Конечно. Топай, я не намерена сидеть тут вечность.       Пришлось идти. Анастея неутомимо шагала вперед, а я смотрел ей в затылок и думал, чего бы такого спросить или сказать на прощание.       — Клевер сегодня в полдень ушел из Салима, — внезапно сообщила она.       — Как ушел?       — А как вы все уходите, воины Господа?       Я сбился с шага. Так он еще и… Анастея хмыкнула негромко.       Воинами Господа у нас называли тех, кого раньше назвали б ангелами. Мы умеем летать, демоны боятся нас порой больше серебра. Но это создает некоторые трудности в общении с людьми, так что мы стараемся обычно свои крылья не показывать и в битвах пользуемся ими крайне редко, когда совсем уж демоны давят. В Салиме я крылья раскрывал всего лишь раз, когда они уже давили так, что я думал — спину разворотят. Укрылся за ограждением вечером. Выпустил крылья, покромсал особо настырных демонов. И бегом обратно, за кресты.       Не знаю даже, что это — мутация или Божий дар. Да и никто не знает и не задумывается. Просто мы есть, такие, какие есть. Криво выразился, зато в точку.       — Он улетел внаглую?       — А что такого?       — И куда?       — Он не отчитался, представь себе. Говорил что-то про западные города.       Впереди замаячил остановившийся летающий транспортник класса «SRFM», за что их серафимами некогда и прозвали.       — Подкинуть? — поинтересовался, не размениваясь на приветствия, голос изнутри.       — Подкинь.       Анастея сунула мне в руку маленький серебряный крестик, теплый от ее ладони, махнула рукой на прощание. Цепь, которой она обматывалась с ног до головы, тускло блеснула.       Так я и очутился здесь, в маленьких городках, где еле теплилась жизнь. Я старался не вспоминать Клевера, но иногда все же прорывалось глухой тоской воспоминание: «Я сделаю все, чтобы мир наступил». Тогда я просто пытался залить тоску алкоголем. Иногда получалось, иногда нет. А потом я услышал эту песню. Исчадьем Ада прозвали тебя, Святыней Неба меня называли, Но все равно мы всегда убивали, Во имя Тьмы — ты, Во имя Света — я.       Я вздрогнул. И пошел на голос, приятный и сильный голос — наверное, таким пели бы ангелы, которые из священных книг. И шел я, даже не раздумывая, кто может петь здесь, в полуразрушенной церкви, которая вообще-то просматривалась так, что незамеченным мимо меня внутрь никто проникнуть не сумел бы. Нам все равно не уйти от судьбы, А кем написано — нам не известно. Для нас все время находится место, Крыло возьму я, Крыло возьмешь ты.       В церкви было пусто. Я никак не мог понять, откуда звучит голос. Так что просто сел на скамью. И прислушался. И наши игры — всего лишь блажь, Смешная блажь от Создателя, Мы оба знаем проклятие, Стрелою вниз — ты, Стрелою вверх — я.       Мне сразу вспомнился Клевер. И черные крылья, у него непременно должны быть черные крылья. По спине продрало ознобом. Но это же всего лишь песня, не так ли? Просто невесть откуда звучащая в старой церкви песня. И она не имеет никакого отношения к тому, что происходит со мной. Нам не понятны чужие мечты, Дорогу мерили копьями, Все наши тропы протоптаны, И меч беру я, И меч берешь ты.       Господи, он же не пойдет на мир такой ценой? Да, воин Господа может перейти на сторону демонов. И таких вот Ангелов Тьмы, потерявших свой человеческий облик, убивать труднее всего, говорят. Потому что из их глаз смотрит их искалеченная душа, крича о смерти. Мы раскачали нить небытия, Поверят нам, не поверят ли… Мы жили только потерями. Победу взял ты. Победу взял я.       — Заткнись! — заорал я. — Замолчи! Я не хочу этого слышать! Он никогда так не поступит, слышишь… Но кто-то крикнет в краю пустоты, Лишая нас права голоса, И мы застынем вопросами… Гляжу в глаза я, Глядишь в глаза ты.       Песня рассыпалась последними звуками. Я вскочил, ринувшись прочь. Скорее, отсюда, обратно в Салим.       Впереди снова замаячил остановившийся «SRFM».       — Подкинуть?       — Подкинь.       Все, как и тогда. Только теперь я возвращаюсь, а не ухожу. Как ты меня встретишь, Салим? Мирное время уже наступило, цепи сняты, в Салим возвращаются жители — я ведь слышал эти слухи.       Господи, если ты меня еще слышишь — выполни мою просьбу. Возьми взамен все, что хочешь. Только…       Пусть его глаза будут серыми, а не черными. * - отец (обращение к священнику)