В разрывах видно небо

Боль под ребрами стала уже просто невыносимой. Он спрашивал меня, почему я не остановлюсь. Жизнь катилась под откос, он бежал рядом и умолял не делать того, этого и там еще что-то третье было. Разве я слушал, бэйби? Я наслаждался грохотом перекатывающихся колес. Разве он мог меня понять? Хватая за руки и умоляюще заглядывая в самые глаза. Я не отводил взгляда. Я смеялся ему в лицо. Я был сумасшедшим? Разве? В этом мире может быть что-то нормальнее, чем человек, ржущий в лицо трусости и рассудительности? Мне вовсе не было плевать на его чувства, на его беспокойство, на него всего. Я толкал его, усаживался сверху и насильно гасил его беспокойство. Трахался с ним, а что в этом такого. Должен же я был хоть как-то его отвлечь от постоянных мыслей о будущем. Какое будущее? Нет, это действительно смешно, уж позвольте заметить, ничего смешнее не слышал. Будущее... пха. Раньше или позже нас всех закопают в землю и все. Я не понимаю, на что рассчитывать, имея в запасе сраных два-три десятка лет. Ну, четыре. Вы всерьез считаете, что в старости есть что ловить? Даже купаясь в деньгах и роскоши. Может, вы еще и в любовь верите и в дружбу? А, заодно и в магию. Смешные. Ребра. Они не выпирают, чуть слегка так постанывают. Ничего особенного, просто боль. Что я вам о боли рассказывать буду, будто не знаете. Обычная боль, когда от легких остались два черных мешка, набитых сажей и окурками. Я никогда не сидел на наркоте, не нюхал мучные порошочки и не колол ничем драгоценные реки-вены. И я не любил сигареты, но сигареты чрезвычайно любили меня. Односторонняя их страсть имела последствия. Зачем вопить о трагедии, слезы лить. Болезнь не хуже прочих. Важная, солидная. Медкарта толщиной со словарик. Но он смотрел на меня так, будто я продал в рабство его детей и на вырученные деньги заказал гарем проституток. Откуда столько осуждения, бэйби? Не он кашлял по утрам кровью и кусочками плевры, а я. Не он сидел, обняв себя руками и раскачиваясь из стороны в стороны, пытаясь унять все новые и новые позывы выкашлять загаженные внутренности. Это была моя судьба, не хуже всех прочих судеб. Я устал оправдываться, сравнивая с другими. Это все из-за его укоризненного взгляда. Почему я виноват, а он нет? Если ему досталось великолепное тело и несокрушимое здоровье, почему это должно распространяться на всех прочих хиляков вокруг? Я не был астматиком или безногим уродом в самоходной коляске, но мой иммунитет проиграл меня в покер раку. Это всего лишь покер, бэйби. Ну почему он рыдает на моих ребрах? Им же и так больно, а? Нет? Уже нет? Разве я уже умер? Ой, как хорошо, просто показалось. Отпусти меня, бэйб, пойду еще поблюю. Поползу, я хотел сказать. Жить — значит обнимать унитаз. Я бы поскорее закончил с этим, честно. Когда темень в глазах немного спадает, я вижу в разрывах небо. Я так давно не подходил к окнам, они все здесь плотно занавешены и закрыты, чтобы у меня не было соблазна выпасть из них. Он позаботился. И я фантазирую, как выглядит небо. Оно обязательное темненькое, лазурное, с несколькими дымными полосами от реактивных самолетов. А солнце садится. Это неудивительно — я ведь так жду заката. Бэйби, ну хоть в последний мой день можно будет расконопатить окно? Посмотреть на прощание. Он уверен, что я и так попаду на небо и нечего на него смотреть. А я вот не уверен. Я устал фантазировать. Боль под ребрами мешает сосредоточиться. Поэтому небо — только в разрывах. Он снова пришел, стоит надо мной. Что-то требует. Не слышу. А? В постель вернуться? Скучно. Бэйби, я посижу на полу, тут лучше думается. Пол жесткий, концентрирует. А перина мягкая, я тону. Я не хочу тонуть, ну как тебе объяснить. Я ведь и так захлебываюсь. Зачем мне дополнительная смерть от утопления? Мне хватит удушья, я заказал именно его. Ты опять в слезы? Уйди, задолбал. Я сам по себе не реву, а тебе кто права давал меня оплакивать заранее? А может, я дурак? И ты ждешь моей смерти с нетерпением? Подмешал бы в еду тогда уж что-нибудь. Забыл — я же не ем. Почти не пью. Но и не умираю. Что если я не умру? Что если я так долго думал «ничего особенного», что закрытое небо решило наградить меня? Бэйби, как ты смотришь на мое бессмертие? В «таких муках»? Ты опять меня рассмешил. Я отнимаю сигарету ото рта. Я удивлю тебя. Сейчас ты услышишь мой голос. Ты забыл его, бэйби, верно? — Но это будут твои муки. Я же — буду наслаждаться. Вечно. Меня больше не беспокоит усилившаяся боль в ребрах. Я ударил его и заставил сорвать с окна штору в три слоя и замок с рамы. Я перекинул ноги через карниз. Я не один из тех нормальных, которым надоело жить, я не буду прыгать. Я буду слушать, как он рыдает в такт барабанящим по крыше каплям. Я буду ждать, пока кончится дождь. Боль когда-нибудь уйдет, а я — бессмертен. В разрывах облаков я уже почти вижу небо.