Он насадил ее на булавку и долго вертел в руках. Такая необычная бабочка, ярко-фиолетовая. И крылья, и брюшко. А глаза как мокрые черные камушки. Она не испугалась, когда он подбежал с сачком, не улетела, как всегда улетали другие, махаоны и пяденицы. И в банке по дороге домой не билась, не трепыхала крылышками. Сидела на дне, будто знала о своей участи. Стать его юбилейным сотым экспонатом.

Я портрет. Просто портрет, висящий над их головами на третьей стене. Портрет основателя финансовой империи. Я умер вроде как лет двести назад или чуть больше, но, несмотря на все полагающиеся в таких случаях обряды и отпевания священниками римско-католической церкви, не упокоился с миром.

Он спрашивал меня, почему я не остановлюсь. Жизнь катилась под откос, он бежал рядом и умолял не делать того, этого и там еще что-то третье было. Разве я слушал, бэйби? Я наслаждался грохотом перекатывающихся колес. Разве он мог меня понять? Хватая за руки и умоляюще заглядывая в самые глаза. Я не отводил взгляда. Я смеялся ему в лицо. Я был сумасшедшим? Разве? В этом мире может быть что-то нормальнее, чем человек, ржущий в лицо трусости и рассудительности?