Правда или действие?

ОапппппппппллллллллллллллпппооооооооооооооооаааааааааллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллллдааппппппппаааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааааиьлдпдсбЗалипание клавиш и пронзительно звонкий короткий звук оглушает. Залипание моих глаз на монитор компьютера, в котором летают буквы, лица, и прочее дерьмо, что меня никак не касается. Я провожу с этим чужим для меня ничем большую половину моего времени. Остальную — я сплю. При таком раскладе, не могу не осознать ущербность своего существования, но менять что-либо не собираюсь. Да с какого бы? Открываю новые вкладки и стучу по клавишам громче своих собственных мыслей Щелк-щелк-щелк-щелк, и больше ничего не слышно. Засыпаю. Просыпаюсь. Засыпаю. Просыпаюсь. Засыпаю.Просыпаюсь. Мне все еще двадцать один, когда же этот год закончится? Я все еще ничего не сделал в этой жизни, для того, чтобы хоть как-то оправдать своё существование, все такой же худой и бледный, с какой стороны не глянь, и такой же Юнги. Вижу в зеркале свое сонное, помятое лицо, прячу его в шершавое полотенце, царапающее ворсинками кожу, и выхожу из ванной, забыв почистить зубы, чёрт с ним, зачем оно мне надо, если глядя в своё кривое отражение, я решил, что никому больше не стоит лицезреть ЭТО, сегодня, уж точно. Сегодня я никуда не пойду. Ни-ку-да. И хотелось бы «ни-ког-да», но будем реалистами. Сегодня я иду спать. Засыпаю. Просыпаюсь. Засыпаю. Просыпаюсь. Засыпаю. Просыпаюсь второй раз за день, от дурацкой мелодии, раздающейся эхом по всей квартире. Кто именно из этих мелких уродцев копался в моем телефоне и счел идею — поставить мне на звонок «touch my body» — забавной, я никогда не узнаю. Ибо клуб тупых малолеток имеет свод правил, в которых одним из главных значится «не сдавай ближнего своего». Хотя выбор невелик. Один из двух. И получат оба.А вот и знакомое имечко на дисплее. Ты готов огрести, Гукки?

***

— Эй, Хён, ало, мы идем в кино! - весело начинает он, - Купи мне поп-корн, Чимин-хёёён, ну пожалуйстааа… (Юнги закатывает глаза, когда слышит это имя — А чего ты ожидал, что он сквозь землю провалится после того случая?) - Але, Юнги-хён, ты тут? — Пока, Чонгук. — Юнги резким движением захлопывает свой старинный телефон-раскладушку, который уже, кажется, последний раз остался целым после такого удара. А всё из-за Чонгука, который никогда не забывает упомянуть в телефонных разговорах имя рыжего засранца, а Юнги, в свою очередь, только и остаётся, что гневно хлопать раскладушкой. Вот загадка, почему верхняя часть телефона все никак не отвалится и смачно не впечатается Юнги в ебало, за то, что Мин так резко и грубо ни в чем неповинному Чонгуку отвечает. Кстати, непонятно почему он все еще продолжает настойчиво звать Юнги на все тусовки их клуба жизнерадостных детишек, хотя, давно ясно, Юнги с Чимином не очень хочет. Не очень хочет дышать одним воздухом, на одной планете, а вот сидеть на соседних креслах в кинотеатре, разделяя один подлокотник на двоих, он такого удара просто не сможет вынести. -Скорую! - будут кричать зрители зала, вместо возгласов восхищения, обращённых к актёрам на широком экране. Но тут-то кино поинтереснее разворачивается. Чимин ухмыляется над бьющимся в конвульсиях Юнги, а Чонгук плачет, истерично кричит свои мягкие «хён, хён, Хёён!» и трясёт за плечи тонкое тело Юнги. Тэхен времени зря терять не будет, он всё понимает, он не доктор — вылечить не может, паниковать и хвататься за бледные щёки с криками — бессмысленно, поэтому устроится в кресло поудобнее и потребует продолжить показ фильма. Толпа незнакомых людей, собравшаяся вокруг Юнги расступается, пропуская к телу, вовремя подоспевшего врача и с осуждением уставится на Чимина, когда услышит приговор доктора "Аллергия на Пак Чимина последней стадии". Тогда и только тогда Чон Чонгук догадается, что Юнги не может пойти с ними в кино не просто потому, что такой вот он вредный хён. Извинится и перестанет звонить во время каждого выхода на улицу, или (что несомненно, было бы лучшим вариантом) попросит Чимина покинуть их и так замечательную компашку, в лице самого Чонгука и глупенького, но веселенького Техена, с которыми Юнги был бы совсем не против проводить время почаще. Но, увы, они встречаются очень редко. Когда Пак куда-то пропадает. И вроде, даже обидно должно быть, но Юнги привык уже. Он готов на всё, лишь бы не Пак Чимин. Лишь бы его не видеть, не слышать, лишь бы вообще не помнить о его существовании. Но Юнги помнит, и помнит каждую деталь чиминового лица, которое в реальности последний раз видел чуть больше года назад, и это приличный срок, это радует, но за всё ведь платить нужно, и Юнги платит периодическими встречами с мысленным образом Пак Чимина у себя в голове. И этот образ не многим лучше реальнлсти. Юнги видит картинки под веками во всех красках и в HD качестве. Его рыжие волосы. Его карие глаза с искорками, которые заметишь лишь на расстоянии миллиметра. Его губы с трещинками. Юнги трясет головой, будто Пак Чимин вылетит из неё с помощью этих нелепых движений. Но Пак совсем никуда не собирается, ему в голове у Юнги уютно и привычно до ужаса, настолько, что Чимин даже погулять не выходит, чего уж о переезде говорить. Он всё так же с вызовом смотрит из-под век, нагло улыбается, невесомо покусывая нижнюю губу, и проводит рукой по своим рыжим волосам, а Юнги толкает его в самые дальние подвалы своих мыслей и держит там до следующего «Чимин» голосом Чонгука из телефонной трубки. Юнги смотрит на часы. Почти шесть вечера. Он мысленно говорит себе, «время пить чай» и лезет в скрипящий ящичек за коробкой с пакетиками. Разливает кипяток на бледную клеёнку, отмечая, что раньше наливать чай всегда входило в  чиминовы обязанности. Ну вот. Юнги медленно протягивает руку Чимину, помогая тому выбираться из мысленного подвала Юнги, и тот со счастливой улыбкой бежит чайник на плиту ставить, и ковыряться в банке с малиновым вареньем. Юнги его теперь терпеть не может, варенье и Чимина. Потому что слишком хорошо было, а потом раз, и не стало.