Проклятие для бескрылой ведьмы

Дилижанс подъехал к Совятнику, и первое, что я увидела, открыв глаза, — снег, поваливший крупными хлопьями. Сквозь белое полотно перемигивались ярко-жёлтые пульсары на башенках Совятника, а сама Школа казалась нереально огромной, растворяясь на фоне чернильно-тёмного неба с редкими вкраплениями звёзд, проглядывающими сквозь тучи. Месяц окончательно скрылся. — Госпожа директор ждёт вас, панна Мёдвиг, — церемонно сказал Стефан, распахивая передо мной дверь и помогая выбраться наружу. — За вещи не беспокойтесь, их доставят прямо в ваш кабинет. «Ну надо же, — восхитилась я про себя, — а учителям-то хорошо живётся! И платят неплохо, и всячески обихаживают. Знала бы, осталась в Совятнике сразу после выпуска. Правда, кто бы меня тогда позвал…» Мы пересекли внутренний двор Школы, уставленный статуями выдающихся выпускников. Несколько студентов, радостно визжа и хохоча, играли в снежки, но при виде Штайна тут же бросили своё занятие и сбились в кучу, хором гаркнув: — Ahojte, магистр Штайн! — Вы их неплохо выдрессировали, — невинным голосом заметила я, в душе искренне восхищаясь своим спутником. В период моего студенчества от нас никому не удавалось добиться такого послушания. — Как вы добились такого результата? Розги? Выщипывание перьев из хвоста по одному? — Для того, чтобы добиться дисциплины, это вовсе не обязательно, — холодно ответил Стефан, но на этот раз ему не удалось вызвать у меня ощущение собственной глупости. Я понемногу привыкала к его манере общения. Поднявшись по ступеням и удержав меня за локоть за секунду до падения, Штейн несколько раз стукнул тяжёлым замком по высокой двери, украшенной коваными изображениями сов и филинов. — Лестница как была скользкой, так и остаётся, — проворчала я. — Неужели нельзя наложить какое-нибудь плетение против оледенения? — Раз пани Мёдвиг не распоряжается насчёт этого, значит, нет, — откликнулся Стефан. Замок представлял из себя голову ушастого филина. В клюве он сжимал массивное кольцо. Когда Штейн прикоснулся к нему, кольцо загорелось мягким синим светом, внутри щёлкнуло и дверь плавно распахнулась. — После вас, панна, — учтиво сказал Стефан, отходя в сторону. Я шагнула вперёд — и прошлое поглотило меня. Странное это чувство — снова оказаться там, куда и не думала возвращаться. Двери Совятника, которые, казалось, навечно захлопнулись за спиной после получения диплома, вновь приоткрылись, выпуская наружу неумолимо вихрящиеся воспоминания. Знакомый до последней чугунной завитушки на перилах интерьер оглушал узнаванием и ошарашивал налётом непривычности. Словно всё было одновременно и родным, и чужим. Словно я пыталась влезть в старое платье, найденное в сундуке на чердаке. Огромный холл с величественной мраморной лестницей, устланной толстым ковром, глушившим шаги. Потолок, уходящий резко ввысь. Длинные скамьи вдоль стен. Студенты и преподаватели, то неторопливо прогуливающиеся, то нетерпеливо снующие вверх-вниз по лестнице, то сидящие, уткнувшись в конспекты. Куда бы взгляд не упал, там рисовалась привычная картина: молодой колдун или ведьмочка, плетущиеся за преподавателем и клянчащие то зачёт, то пересдачу, то допуск к экзамену. И над всем этим безмолвно наблюдает Кахут. Великая Кахут. Трёхглазая Кахут. Я подняла голову и отточенными движением сложила ладони перед собой, легонько подув на средние пальцы. Говорят, что гигантскую голову Кахут, нависающую над холлом, изготовили из железного дерева едва ли не раньше, чем был заложен первый камень Школы. В обязанность школьного сторожа вменялось ежемесячно тщательно чистить её от пыли и натирать глаза совы до блеска. Делалось это обязательно вручную: любое магическое плетение или формула впитывались в изваяние и исчезали без следа. Я заглянула в глаза Кахут и ощутила священный трепет и тихую радость. Как и всегда. Три глаза. Три факультета Школы. Синий — целители. Повелители жизни и смерти, хранители Созидания. Жёлтый — алхимики. Создатели новых форм и творцы прогресса. Адепты Знания. Красный — боевые маги. Стражи благополучия и спокойствия, неутомимые борцы с тёмным началом магии и его созданиями. Верные носители Разрушения. — Вы так увлеклись воспоминаниями, что и шагу дальше ступить не можете? — раздался над ухом голос Штейна. Я не стала оборачиваться и спокойно ответила: — Можно подумать, на вас не нахлынула ностальгия, когда сюда вернулись преподавать. — Не нахлынула, — невозмутимо произнёс Стефан, — я обучался в другой Школе. Возможно, когда-нибудь расскажу вам о ней. Давайте не будем задерживаться на пороге, панна Мёдвиг. Госпожа директор ждёт нас. Я уже видела, какую реакцию у студентов вызывает появление Штейна, и совершенно не удивилась всплеску самых разнообразных эмоций, захлестнувших учащихся Совятника при нашем появлении. Молодые колдуны бледнели, зеленели и судорожно прижимали к груди конспекты, словно пытаясь защититься от неизбежного. Ведьмочки краснели, устремляли глаза в пол, с хихиканьем подталкивали друг друга или пытались прикрыть пунцовые щёки волосами. Поддавшись внезапному хулиганскому порыву, я взяла магистра под руку и лучезарно улыбнулась, словно по уши влюблённая девица, гипнотизируя Штайна широко распахнутыми глазами и отчаянно хлопая ресницами. Стефан и бровью не повёл, зато на лицах студенток начало проявляться что-то нехорошее. Дорогу нам преградила одна, худенькая и рыжеволосая, отчаянно похожая на лисичку. Её руки тряслись, а глаза подозрительно блестели. — Магистр Штайн, — сдавленным тонким голоском обратилась она, — когда я могу снова прийти к вам на пересдачу? Стефан остановился, глядя на неё свысока. Я послушно замерла рядом, с любопытством прислушиваясь к разговору. — Панна Риваль, — подчёркнуто вежливо обратился Штейн к ней, — если память мне не изменяет, вы три раза пытались сдать зачёт. Или же я ошибаюсь? — Всё верно, — губы «лисички» дрожали. — Но… Поймите… — О каком непреложном правиле я говорил на самой первой лекции? — не обращая внимания на её слова, продолжил Стефан. Панна Риваль опустила голову. — Вы допускаете только три пересдачи, — выдавила она еле слышно. — И что непонятного в этих словах? — холодно осведомился Штейн. — Просветите меня, будьте так любезны. — Всё понятно, — юная ведьмочка кусала губы. — Но… Вы поймите… Я и так на грани отчисления… Мне нужно сдать все долги до послезавтра, иначе меня выгонят! — Раньше думать надо было, а не прогуливать лекции, — отрезал Стефан. — Я подрабатывала подавальщицей в трактире! — выкрикнула Панна Риваль. — Мне деньги нужны! Я снимаю комнату в Гнездовицах, сама приехала издалека и… — Расскажете это эйнхерию, который однажды кинется на вас, — пожал плечами Штайн, — или болотному корчуху, напавшему на деревню. У её жителей останется последняя надежда на вас, а вы что им скажете? «Извините, я подрабатывала подавальщицей и не слушала лекции по боевой магии, потому что мне деньги были нужны! Войдите в положение!» Так? Отвечайте! В его голосе прорезалась ледяная ярость. Мне стало искренне жаль незнакомую студентку. — Я… — всхлипнула она, вытирая рукавом глаза. — Ступайте к директору, — процедил Стефан, — возможно, она что-то посоветует. Я больше у вас ничего не приму. Ваши долги — это исключительно ваши проблемы. Учитесь их решать! Ведьмочка разрыдалась и кинулась прочь. Я проводила её сочувственным взглядом и вздохнула: — Сурово вы с ней. — По-другому с ними нельзя, — сухо ответил Штейн, — скоро вы и сами это поймёте. Чтобы не сдать мой предмет с четырёх попыток, надо быть непроходимо тупым, а таким не место в Школе Ведовства. В трактире — другое дело. Он повернулся ко мне и нахмурился: — С вами всё в порядке? — А… — я сообразила, что всё ещё таращусь на него с приклеенной улыбкой, от которой уже начинает сводить лицевые мышцы. Тряхнула головой, прогоняя глупое выражение лица, и убрала руку с локтя Стефана. — Простите. Бровь Штайна едва уловимо дрогнула. Он промолчал. Мы распрощались у маминого кабинета. Стефан сдержанно пожелал мне удачи в работе и удалился. Постояла немного, переминаясь с ноги на ногу, поизучала узоры в виде неизменных сов и филинов на ковре и дверях. Такое часто случалось: перед ответственным или мало-мальски значимым событием я отчаянно оттягивала решающий момент, словно надеясь в последнюю секунду увильнуть в сторону. Наконец, резко выдохнув, подняла руку и постучала. Дверь мигом распахнулась, словно только того и ждала. Мама величественно восседала за столом из красного дерева, инкрустированным малахитом. Она осталась верна себе: на нём царил идеальный порядок и чистота, словно малейшие пылинки в ужасе спасались бегством, стоило им только коснуться столешницы. Как только я появилась в кабинете, Белая Сова медленно сняла изящные очки, сложила руки перед собой и сдержанно улыбнулась мне. — Рада тебя видеть в наших стенах, Агнесса. Очки покачивались на дужке в такт её дыханию. Я осторожно прошла и опустилась на краешек кресла, боясь споткнуться или задеть одну из кадок с мамиными любимыми азалиями. Как всегда в присутствии матери особо остро ощущала собственную неуклюжесть, а руки и ноги казались несоразмерно большими. — Ahoj, мама, — церемонно сказала я. — Благодарю за то, что озаботилась и выслала провожатого, но я прекрасно добралась бы до Совятника сама. Она поджала губы. — Ты всё-таки моя дочь, — ответила Белая Сова, сделав ударение на предпоследнем слове, — неужели я бы позволила тебе трястись по ухабам на Кахут знает какой наёмной развалюхе? И очень рада, что магистр Штайн любезно согласился взять на себя труд доставить тебя сюда. Прекрасно, что вы познакомились. Я нахмурилась. Сложности грозили начаться с первого же дня. — Мне не нужно особого отношения, — холодно сказала я, отодвинувшись в глубь кресла и обхватив одно колено, — и не стоит выделять меня среди других. Ты прекрасно справлялась с этим во время нашей с Маришкой учёбы, не отступай от этой традиции и сейчас. Ненароком сорвавшееся с языка имя сестры заставило сердце тоскливо вздрогнуть. — Кстати, — как можно более небрежно произнесла я, — как там она поживает? Какие новости? Мама склонила голову набок и с любопытством взглянула на меня: — А вы что, до сих пор не общаетесь? — С того раза — нет! — резко ответила я и тут же пожалела об этом: фраза прозвучала слишком категорично. Белая Сова помолчала немного, видимо, ожидая продолжения. Не дождавшись, она произнесла с лёгкой укоризной: — Марисса полтора года назад уехала в столицу и устроилась на неплохую работу. Мы с ней регулярно обмениваемся письмами. Я ощутила укол досады. Вот это да. А мне — ничего. Ни открытки, ни сувенира, ни самой завалящей записки. Словно и не было у меня сестры.