Проклятие для бескрылой ведьмы

Мазь ложилась густым, неровным от многочисленных комковатых вкраплений слоем на кожу. Сначала я не почувствовала ничего, кроме ледяной прохлады и острого запаха полыни с ментолом, но потом по пальцам вниз поползло пощипывание. Оно становилось всё горячее, словно руки опускались в чан с кипящей водой. Я невольно охнула и закусила губу. — Больно? — участливо спросила пани Сарка Лютрин, самая старая и единственная целительница Совятника. — Потерпи-потерпи, сейчас всё пройдёт. — Когда? — страдальчески спросила, отгоняя от себя настойчивое видение: кожа на кистях покрывается волдырями, раздувается и сползает, как перчатка. — Почему нельзя было просто наложить исцеляющее плетение или формулу? Пан Штайн сам бы прекрасно справился. Ай! Вспыхнув последний раз, боль утихла. Мазь принялась быстро твердеть. Пани Лютрин неодобрительно покачала головой и встряхнула моей многострадальной повязкой над раковиной. На дно каменной чаши со звоном посыпались осколки стекла. Я молча наблюдала за ней, слегка потирая ладони и наслаждаясь облегчением. — Плетения и формулы могут облегчить боль и ускорить заживление ран, это правда, — нравоучительно сказала целительница, комкая повязку, — но я больше доверяю старым добрым лекарствам. Чары могут дать осечку, а целебные травы — никогда. Пан Штайн правильно сделал, что привёл тебя ко мне. Встань-ка. Она выкинула комок ткани в ведро под раковиной и подошла к кушетке, на которой я сидела. Я послушно поднялась и взглянула на неё сверху вниз: сделай пани Лютрин шаг вперёд, непременно уткнулась бы острым носом в мою ключицу. — Совсем взрослая стала, — удовлетворённо сказала она, оглаживая меня по плечам. — Я вас с сестрой помню, как носились тут по коридорам, а теперь, гляди-ка, саму преподавать позвали. Упоминание Маришки заставило сердце тоскливо заныть. После того случая с гробницей наши отношения стали натянутыми. Пожалуй, даже чересчур, и я очень опасалась, что в какой-то момент она решит оборвать их совсем. Но со мной сестра ничего не обсуждала. — Она сюда не заглядывала после выпуска? — тихо спросила. Целительница пожевала губами и сухо спросила: — Ты, что же, с сестрой совсем не общалась? — Нет, — коротко ответила. Пани Лютрин вновь замолчала. Отошла к застеклённым полкам, открыла дверцы и зазвенела какими-то склянками. Повисшая тишина немного смутила, и я вернулась на кушетку. — Может, оно и к лучшему, — вдруг пробормотала она. — Что? — встрепенулась. Целительница отмахнулась и вновь подошла ко мне. — Не обращай внимания. Покажи лучше руку. Да, ту саму, левую. Я выполнила её просьбу. Пани Лютрин цепко обхватила меня за запястье, задрала рукав платья до локтя и быстрыми движениями ощупала внутреннюю сторону руки до сгиба. — Без изменений, — вздохнула она, отпустив меня, — и слава Кахут. Не беспокоит? Я посмотрела на свою руку так, словно видела её впервые. Всё было по-прежнему. Едва заметные прожилки вен на запястье, коротко подстриженные ногти, быстро подживающие порезы от стёкол злополучного шкафа. И дорожка из синеватых точек, змеящаяся от основания пальцев, обвивающая ладонь и уходящая вверх, к локтю, чтобы оборваться на полпути. Память о могиле Янжека Гризака. Взглянула в добрые глаза целителницы и беззаботно ответила: — Ничуть. Всё по-прежнему. О недавних болях я решила промолчать. Во-первых, со мной опять могут начать носиться, словно с прокажённой, а во-вторых, сама этому не придавала особого значения.

***

Рухнувший шкаф быстро убрали из моей комнаты, оставив на память беспорядочно разбросанные повсюду книги, тетради и бумажные листы. Когда я вернулась из медпункта, в комнате уже не было никого, кроме матери. Белая Сова сидела на стуле около письменного стола с таким величественным видом, что хотелось не то упасть ей в ноги и просить высочайшей милости, не то схватить кисть и полотно, чтобы немедленно нарисовать портрет. Когда я появилась на пороге, её черты лица смягчились, и мне показалось, что сквозь них проступило что-то человеческое. — Как ты? — спросила она, явно стараясь говорить как можно мягче. Получилось не очень, но я оценила старания. — Руки пока на месте оставили, резать не стали, — усмехнулась. Белая Сова нахмурилась. — Это не смешно, Агнесса! С такими вещами не шутят! — Знаю, — вздохнула. — А что мне остаётся делать, плакать, что ли? Мама поднялась с места, подняла с пола какую-то книгу и принялась рассеянно её листать. — Мы с коллегами осмотрели шкаф, — глухо проговорила она. — Пытались понять, почему он упал. Мне стало любопытно. Я опустилась на краешек ещё тёплого стула и подтянула одну ногу к груди. — И что? — Не сиди так, Агнесса! — раздражённо отреагировала Белая Сова, но было видно, что машинально. Я не послушалась. — Мы осмотрели шкаф, — продолжила она. В её голосе мне почудилось недоумение, смешанное с лёгкой тревогой. — Скажи, пожалуйста, ты делала с ним что-нибудь? Пыталась передвинуть, вынимала полки? Вопрос показался странным, и ответ прыгнул на язык сам собой: — Конечно, с первого дня тут только этим и занимаюсь. Как вошла, так сразу же полезла по шкафам: дай, думаю, устрою перестановку! Мама с безнадёгой посмотрела на меня и потёрла тонкими пальцами виски. — Надеюсь, ты хоть со студентами общаешься по-взрослому, — пробормотала она. Слово «студенты» отозвалось неприятным покалыванием в дёснах, и я поспешила перевести разговор на действительно интересную мне тему: — Почему ты спрашиваешь? Белая Сова подошла вплотную ко мне и встала около стола, опёршись на костяшки пальцев. Я запрокинула голову, чтобы видеть её лицо, но мамин взгляд поймать не удалось. Она отрешённо смотрела в пустоту. — Ты знала, что все шкафы в комнате магистра Жданека плотно привинчены к стенам и полу? — ровным голосом спросила Белая Сова. Я помотала головой: — Зачем? Мама вздохнула: — Года за два до смерти магистра на Магду упала полка. Ничего серьёзного, кошка успела увернуться — на то она и кошка, — но магистр испугался и в тот же день принял меры, чтобы на неё больше не упала ни одна полка, витрина или шкаф. Кстати, где она? — Понятия не имею, — пожала я плечами, — наверное, бродит где-то. Так что там со шкафом? Тонкие тёмные брови Белой Совы сдвинулись к переносице. — Все крепления разом лопнули, словно их подпилили. — Ого! — не сдержалась я. — Кто-то всё-таки решил расправиться с Магдой? Мама странно посмотрела на меня и прямо спросила: — С Магдой? То есть не допускаешь мысли, что шкаф должен был рухнуть именно на тебя? От удивления я не сразу нашлась, что сказать, а Белая Сова безжалостно продолжила: — Вряд ли кто-то стал бы так стараться ради обыкновенной старой кошки. Магистр Жданек мёртв, поэтому напрашивается один-единственный вывод: кому-то захотелось, чтобы шкаф упал именно на тебя. Пожалуйста, Агнесса, вспомни, отдавала ли ты кому-нибудь ключи от комнаты? Кому? Надолго ли? — Погоди! — я наконец обрела дар речи и замахала руками. — Что это ещё за глупости? Да я в Совятник только позавчера приехала! Бред какой-то. И да, ключи действительно отдавала. Пани Криштине. Как и требуется по правилам! — Ты уходила куда-то из Школы? — ровным голосом спросила мама. — Уходила, — с вызовом ответила, упрямо вздёрнув подбородок, — в Гнездовицы. По делу. И быстро вернулась обратно. Тебя устраивает такой ответ? Белая Сова тяжело вздохнула. — Хорошо, Агнесса, — помолчав, ответила она. — Будем считать, что устраивает. Но, пожалуйста, будь поосторожнее! Мы обязательно выясним, что же случилось со шкафом, и непременно сообщим тебе об этом. — Буду глядеть в оба, — уже более миролюбиво пообещала: матери всё же удалось заинтриговать меня. — Кстати, что там с Зимним балом? Белая Сова недоумённо посмотрела на меня: — А что с ним не так? Я соскользнула со стула и встала спиной к столу, чтобы разговаривать с матерью на равных. — До меня тут дошли слухи, — туманно начала, — что преподавателям, оказывается, не дозволяется сильно веселиться на балу. А мне, между прочим, хотелось бы повеселиться наравне со студентами, а не киснуть от скуки в тёмном углу! На мамином лице появилось давно знакомое мне выражение крайнего раздражения, и я поняла: всё, о чём рассказывал Стефан, правда. Она только открыла рот, а мне уже был известнен её ответ. — Агнесса! — рявкнула Белая Сова, и я мысленно закатила глаза. — Какое ещё «веселье наравне со студентами»? Ты себя вообще слышишь?! Ты теперь преподаватель, так что, будь добра, соответствовать! О, Кахут, какой только пример ты можешь им подать! Ты вообще об этом задумывалась? Прошу тебя, повзрослей наконец! Все эти детские игры и выходки остались в прошлом! Хочется веселья — езжай в Злату Рощу, пожалуйста! Попроси пана Штайна, он тебя отвезёт! — Ага, конечно, — пробормотала себе под нос. — Со Стефаном меня ждёт та-акое веселье! Мама подозрительно уставилась на меня; я на неё — с вызовом. — Кстати, о бале, — вдруг сказала она. — У тебя хоть есть приличное платье для него?

***

Не обращая внимания на мои яростные возражения, мама распахнула платяной шкаф и, вытащив оттуда все мои нехитрые наряды, раскидала их по кровати. — М-да, — только и вымолвила она, окинув их быстрым взглядом. — И это всё? — Нет конечно, — сдавленным от злости голосом ответила: с детства не выносила, когда кто-то копался в моих вещах. — В Кёльине остался такой гардероб, что королева обзавидуется, просто тащить с собой не хотелось! Белая Сова отмахнулась: мол, хватит рассказывать сказки. Чтобы не сорваться и не устроить бесполезную ссору, я принялась молча запихивать вещи обратно. — Зайди сегодня ко мне, — велела мама, наблюдая за мной, — подберём тебе что-нибудь из моего. Размер у нас с тобой примерно одинаковый. Не могу же я допустить, чтобы моя дочь явилась на бал оборванкой! Руки у меня затряслись от ярости, и я швырнула кофту, которую держала, в дальний угол полки. *** Три дня, оставшиеся до Солнцестояния, промелькнули в суматохе и хлопотах. Нельзя сказать, чтобы особо приятных. Слава Кахут, тот злополучный зачёт стал единственным, выпавшим на мою долю. Однако долго радоваться не дали: почти все последующие лекции я провела с огромным трудом. Среди студентов царило праздничное настроение, полностью сбившее учебный настрой. На лекциях они были готовы заниматься всем, чем угодно, лишь бы не слушать меня. С непривычки я потратила половину первой лекции, пытаясь призвать веселящихся недоучек к порядку, пока не поняла, что это практически бесполезно. На остальных занятиях я перепробовала все известные мне способы запугивания: угрожала тем, что срежу баллы на экзамене, кричала, колотила указкой по доске, пробовала говорить тихо в надежде, что они притихнут, пытаясь меня услышать… Всё впустую. Когда по пустым коридорам Школы разнеслось уханье звонка, традиционно исполняемого голосом ушастого филина, студенты, радостно галдя, повалили к выходу, а я от безысходности пнула ножку стула и от души выругалась. Меня трясло от бессильной ярости и чувства опустошения. Посмотри я сейчас в зеркало, совершенно не удивилась бы, увидев в волосах седые пряди. Теперь мысль о том, чтобы попросить Стефана помочь с дисциплиной на занятиях, уже не так сильно уязвляла самолюбие. Другую мысль — ту, что мстительно нашёптывала мне: ешь, мол, расплату за все свои хулиганства, — я усиленно гнала прочь. Дверь аудитории робко приоткрыли. Внутрь заглянула девушка, в которой я узнала ту, что приносила письмо от Ринки. — Чего ещё? — пришипела я и закашлялась: в осипшем от постоянного крика горле неприятно зацарапало. — Простите, магистр Мёдвиг! — в ужасе пропищала девушка. — Вас зовёт пани Збижнев! Недоумевая, зачем могла понадобиться Криштине, я послушно отправилась к ней. Она ждала едва ли не на пороге своей аудитории с каким-то листком в руках, при виде которого сердце кольнуло нехорошее предчувствие. И не зря. — Жалоба на тебя поступила, Агнешка, — горестно сообщила пани Збижнев с трагическим выражением лица. — Как же ты так умудрилась? В первый же день работы… И помахала листком. Я, не поверив своим ушам, взяла его, пробежала взглядом по неровным строчкам и едва не задохнулась от возмущения: — Что?! «Не знает своего предмета»?! «Несправедливо срезает баллы»?! «Необъективна», «поверхностна» и «слишком молода для преподавания»?! Кто автор? Криштина, качавшая головой в такт моим словам, спохватилась и ткнула пальцем в подпись. — «М. Эрицис», — медленно прочла я, с трудом разобрав залихватскую подпись, и с отвращением сунула жалобу обратно пани Збижнев. Меня раздирали противоречивые чувства. С одной стороны, внутри пылала здоровая злоба на нахального недоучку, решившего опуститься до мелкой мести за срезанный на зачёте балл. С другой — в чём-то он был прав, и я выглядела далеко не наилучшим образом в глазах студентов. — Что случилось-то, Агнешка? — робко спросила Криштина. — За что он так на тебя взъелся? Я досадливо махнула рукой и расплывчато ответила: — Получил не ту оценку, которую захотел, вот и обиделся. Пани Збижнев покивала головой. Мне показалось, что на её лице мелькнуло облегчение. — Бывает-бывает, — сказала она. — Знала бы ты, сколько жалоб мне поступает на магистра Юнгвальда… Помнишь его? Он Теорию Плетений ведёт. Так вот, на него каждый семестр студенты пачками жалобы пишут, а что я сделаю? Где сейчас такого толкового преподавателя найдёшь? Я прекрасно помнила магистра Люциуса Юнгвальда. Это был крайне вредный старик, отслеживающий посещаемость лекций с почти маниакальной дотошностью и принципиально не ставивший ничего, кроме «удовлетворительно». На его коллоквиумах царили атмосфера напряжённого ужаса и леденящая душу тишина: все с замиранием сердца наблюдали, как узловатый палец Юнгвальда неспешно ползёт по списку фамилий, выискивая жертву для допроса. — Помню, конечно, — поморщилась, передёрнув плечами. — И что мне теперь грозит? — Да ничего, — отмахнулась Криштина. — Буду я из-за каждого каприза студентов своих преподавателей наказывать. Забудь. Но на будущее запомни: ты с этим Милошем веди себя поаккуратней, у него родители непростые. Мать, вроде, в секретариате бургомистра Златой Рощи сидит, а отец — какая-то большая шишка среди столичных монстрологов. Тебе же не нужны проблемы? Я вспомнила наглое лицо Милоша и неприязненно поморщилась: — У него не будет проблем, если он сам мне их создавать не станет. — Агнешка, не надо, — пани Збижнев предупреждающе пригрозила пальцем. Я неопределённо развела руками. Криштина окинула меня испытующим взглядом, тяжело вздохнула, порвала заявление Милоша и быстро начертила плетение Огня над кучкой обрывков. Я молча наблюдала, как языки пламени лижут бумагу, и чувствовала, как настроение стремительно портится. Многоцветье праздника, подрагивая, трескалось и рвалось под наплывом жестоких серых взрослых будней.