Проклятие для бескрылой ведьмы

Боль схлынула так же внезапно, как и возникла. Я даже не уловила, в какой именно момент это произошло: вот я корчусь на полу, а вот уже лежу ровно и дышу полной грудью, которую почему-то не сдавливает огненный обруч. Секундочку. Или не на полу? Я протёрла глаза дрожащей рукой и медленно, боясь возвращения боли, повернула голову сначала вправо, потом влево. Каким-то образом я переместилась на парту, точнее, на две парты, сдвинутые впритык друг к другу так, чтобы одна как бы являлась продолжением другой. Не могу сказать, что лежать на них было удобно, но сейчас мне было совершенно не до своих ощущений. Потом я увидела Штайна. Сначала его образ был туманным, будто подёрнутым дымкой, но потом сквозь неё стали проявляться всё более и более отчётливые очертания, складываясь во что-то знакомое и привычное. Стефан стоял, наклонившись надо мной и, вытянув руки, делал ими медленные и плавные движения вдоль моего тела, словно разглаживая смятую ткань. Эти движения тоже показались мне знакомыми. Я напрягла память, но ничего определённого вытащить из неё не сумела. Мешала неизвестно откуда взявшаяся стойкая уверенность, что любое усилие, даже ментальное, непременно заставит боль вернуться. Конечно же, я не придумала ничего лучше, чем глупо пошутить. – Вы мух отгоняете, что ли, пан Штайн? – слабым голосом пробормотала я. В горле царапало, будто я попыталась одним махом проглотить горсть мелких камней. – Очень мило с вашей стороны. Стефан не прекратил свои пасы, только покосился на меня и спокойно ответил: – Как вы себя чувствуете, панна Мёдвиг? Вам лучше? Я честно прислушалась к собственным ощущениям. Боязливо пошевелила руками: сначала здоровой, потом с огромной осторожностью – увечной. Боли не было, лишь напряжённое её ожидание. – Лучше, – удивлённо пробормотала я. – Ваша заслуга? Штайн помедлил с ответом. Он ещё пару раз погладил воздух над моей головой, потом скрестил ладони, резко взмахнул ими, будто и в самом деле отгоняя что-то, и только потом пояснил: – Я применил ускоренное плетение Поиска и двойную формулу Катона, чтобы определить, что с вами случилось, помочь вам прийти в себя и почувствовать себя лучше. Сможете подняться? – Попробую, – осторожно ответила я, несколько пристыжённая. Формула Катона! Конечно же! Вот почему движения Штайна показались мне такими знакомыми: эта формула была одним из моих любимых заклинаний из всего курса лечебной магии. Она хорошо запоминалась и достаточно легко воспроизводилась. Как же я могла забыть? Стефан протянул руку. Я с благодарностью ухватилась за неё и села. Глубоко вздохнула и принялась массировать виски: после всего произошедшего в них поселилась неприятная пульсация, похожая на перестукивание крохотных молоточков. Передо мной возник стакан с водой. Я поблагодарила Стефана молчаливым кивком и поднесла ко рту. Пить не хотелось совершенно, но я заставила себя сделать пару глотков. На втором вода чуть не попросилась обратно, но я волевым усилием подавила приступ дурноты и вернула стакан Штайну. Он принял его, продолжая пристально разглядывать меня. – Что такое, магистр Штайн? – слабо усмехнулась я, чувствуя непреодолимое желание разрядить обстановку. – У меня на лбу появилась какая-то надпись? – Что вы почувствовали перед тем, как упасть? – ровным тоном спросил он, оставив мой вопрос без ответа. Я поколебалась, но всё же выложила ему всё, что было, не преминув похвалить за потрясающую методику извлечения Сияния из неживых предметов. – Значит, боль появилась именно тогда, когда вы попытались наколдовать «светлячка»? – уточнил Стефан, полностью проигнорировав мою лесть. Я тут же напряглась, почувствовав, что сболтнула лишнего, да и вообще зря стала распространяться на эту тему. – Верно... но до этого момента всё было просто чудесно. Штайн кивнул пару раз, словно подтверждая какие-то свои мысли. Я занервничала, чувствуя, что вновь обретённая способность колдовать уплывает из рук. Ожесточённо запротестовала: – Послушайте, ведь эти вещи могут быть совершенно не связаны! Вдруг это произошло по какой-то другой причине? – Всё может быть, – холодно ответил Стефан. – Только я не хочу больше рисковать и подвергать вас опасности. Никто так до конца и не понял, что за проклятие лежит на вас и как оно взаимодействует с методикой получения магической энергии по моему методу. Это прозвучало как приговор. – Так установите взаимосвязь, – в отчаянии взмолилась я. – Проведите ещё пару экспериментов, я согласна! Уверена, ничего страшного не произойдёт, а я готова потерпеть! Я чувствовала себя как совёнок, только-только научившийся летать и тут же сломавший оба крыла. – Прошу вас, пан Штайн! – Агнесса! – голос Стефана возвысился и загремел под потолком. Я вздрогнула и невольно посмотрела наверх, ожидая, что на меня сейчас посыплется штукатурка. – Агнесса, вам сколько лет? Почему вы упорно ведёте себя, как капризный ребёнок, который клянчит игрушку и не понимает, что не получит её, потому что нарочно разбил все предыдущие? И ведь это далеко не первый раз! Почему все вокруг беспокоятся о вас больше, чем вы сами о себе, а вы продолжаете упорно нарываться на неприятности? Я вспыхнула. Отповедь Стефана больно хлестнула по щекам, и они залились жгучим румянцем. Самым обидным было смутное осознание того, что Штайн прав, но признаваться в этом ни себе, ни ему отчаянно не хотелось. – Вы ничего обо мне не знаете, – срывающимся от ярости голосом сказала я. Стефан вздёрнул брови. – А мне и не надо ничего знать, панна Мёдвиг. По вам и вашим поступкам всё читается, как по раскрытой книге. Он замолчал. От смеси стыда и ярости я кусала губы, гневно уставившись на свои колени. Левая рука опять начала побаливать, и я неосознанно обхватила её правой. – Формула Катона, даже двойная, долго не продержится, – проговорил Стефан, и голос его вновь прозвучал ровно. – Вам нужно в больничное крыло. Сможете встать? Я провожу вас. Я не стала поднимать на него глаз, только неуклюже спустила ноги со столешницы и попыталась спрыгнуть. Получилось не очень: ноги были какими-то ватными и словно чужими. Меня повело, я пошатнулась, и Стефан молниеносно подхватил меня под колени, не дав упасть и подняв над полом. - Совы-сычи, - прошипела я, не зная, куда деть глаза от ужасного смущения. На руках меня никогда ещё не таскали, и я даже не могла разобраться, о чём думать в первую очередь: о свих ощущениях или о том, что будет, если я окажусь слишком тяжёлой, Стефан не удержит меня, мы оба навернёмся и рухнем на пол. – Совы-сычи! – повторила я и изумлённо уставилась на Штайна, услышав от него эхо собственного ругательства. Стефан смотрел на мою левую руку, рукав на которой задрался, обнажив её по локоть. Под кожей ручьём разлился новый приступ боли, а на поверхности ярко синели странные разводы, похожие на плети дикого плюща. Я осторожно подняла её выше и принялась разглядывать, держа и поворачивая перед лицом, как диковинную вазу. Рука казалась чужой, будто бы отделённой от тела и парящей в воздухе. Боль не усиливалась, она даже будто бы утихла, но я понимала, что, скорее всего, я уже с ней попросту свыклась. – Это давно появилось, панна Мёдвиг? – спросил Стефан, и, клянусь, я различила в его голосе нотки беспокойства. Я опустила руку – аккуратно, стараясь не делать резких движений – и одёрнула рукав. Ткань неприятно скользнула по коже, и я поневоле подумала о лягушке, однажды прыгнувшей мне на ладонь. Пожала плечами: – Совсем недавно этого не было. Понятия не имею, откуда взялось. Сказала – и сама поразилась тому, как отстранённо это прозвучало. Словно рука принадлежала не мне, а кому-то, кого я и знать не знала. Штайн нахмурился и молча зашагал к выходу, без особых усилий неся меня над полом. Я нервно теребила рукав, а перед глазами плыла картинка: раненого солдата товарищ вытаскивает с поля боя, а по пятам наступают мертвяки. Видение было таким отчётливым, что я едва не заглянула через плечо Штайна, чтобы проверить. Великая Кахут, на секунду подумалось мне, я бы нисколечко не удивилась, увидев мертвяка в тени под одной из парт. *** За пять лет, что прошли с момента нашего с Маришкой визита на могилу злосчастного Янжека Гризара, я постепенно свыклась с проклятием. Просто перестала его замечать, как не замечают, например, шрам от ожога, и не тянутся до него дотронуться. Отсутствие способности колдовать из кошмара превратилось в досадную помеху, с которой я тоже научилась жить. В конце концов, получались же у меня самые простые плетения, которые и новорожденному совёнку под силу. И амулеты удавалось заряжать, а чего ещё нужно? Но сейчас меня захлестнула новая волна эмоций. Ярость – я была на волосок от того, чтобы вновь начать колдовать, вновь ощутить серебристый ток магической энергии по жилам, почувствовать себя полноценной ведьмой, дочерью Кахут... и эту возможность грубо вырвали из рук, силком вернув в постылую реальность. Однако гораздо сильнее ярости был страх. Одно дело – скользить привычным взглядом по руке, машинально поправлять повязку, зная, что она скрывает всё то же самое, что и вчера, и год назад. И совсем другое – увидеть, что с твоим собственным телом творится что-то неладное и это что-то заставляет тебя корчиться от боли, проклиная всё на свете и себя – в первую очередь. И самое главное – ты не имеешь ни малейшего понятия, что это такое и чем закончится. От одних этих мыслей мне становилось дурно, и я принималась уговаривать себя, что всё не так уж плохо, как кажется, что это происходит только в моей голове. Ничего не помогало, а встревоженные взгляды, которые Стефан бросал на меня, пока нёс до больничного крыла, только подливали масла в огонь. У дверей владений пани Лютрин я нарушила молчание и попросила, стараясь говорить таким твёрдым голосом, на который только была способна: – Позовите мою маму. Думаю, она должна быть в курсе того, что произошло. Стефан ответил не сразу. Он посмотрел на меня, чуть прищурившись, будто пытаясь понять, шучу я или говорю серьёзно. Потом проговорил: – Я и сам хотел это вам предложить, панна Мёдвиг, но вы меня опередили. И замолчал. Но в его молчании я отчётливо почувствовала, что сказать он хотел совсем не это. Штайн осторожно опустил меня на пол, обхватил за плечи, поддерживая, и вытянул другую руку, чтобы двумя небрежными движениями сплести в воздухе руну вызова. Сгрёб светящиеся линии в кулак, поднёс ко рту и, шепнув несколько слов, разжал ладонь. Руна рассыпалась золотистыми искрами, которые немедленно растворились в воздухе. Я молчала, стараясь ничем не показывать, как мне было обидно наблюдать за его действиями. Обидно от того, что пару часов назад я всерьёз поверила, что совсем скоро тоже смогу вот так запросто колдовать. Не глядя на меня, Стефан поднял руку и постучал в дверь больничного крыла. Послышались шаги, и она распахнулась, явив нам пани Лютрин. – Ох, Агнесса, детка, что же случилось? – были её первые слова при виде нас. *** – Как вы думаете, пан Штайн, пани Лютрин, что это такое? – тревожно спросила мама. Она примчалась чуть ли не через минуту после того, как Стефан отправил своё послание, и теперь сидела на кушетке рядом, обнимая меня. От одного её присутствия мне стало гораздо лучше. Страх, жгущий внутренности ледяным огнём, отступил, и даже зашевелилась робкая надежда на то, что всё образуется. Сарка Лютрин и Стефан переглянулись. Целительница держала мою увечную руку с закатанным до локтя рукавом и пристально разглядывала зловещие синие узоры. – Пока сложно сказать, – тихо ответила она. – Без полного осмотра поставить диагноз я не смогу, а поверхностным гаданием заниматься не хочется. Она внимательно посмотрела на меня и сказала чуть извиняющимся тоном: – Агнесса, можно попросить тебя снять верхнюю часть платья? Мне нужно увидеть твою руку полностью. Кроме того, я хотела бы взглянуть на твою спину. Отметив про себя, как быстро она отбросила по-домашнему ласковый тон при появлении Белой Совы, я не сразу уловила смысл её просьбы и, спохватившись, стала молча расстёгивать воротник платья. Краем глаза я заметила, как Штайн отвернулся, и мысленно поблагодарила его за тактичность. Пальцы левой руки дрожали и плохо слушались, поэтому пуговицы, как живые, ныряли между ними. – Совы-сычи, – досадливо прошипела я под нос. Вместо того, чтобы сделать негодующее замечание, мама ободряюще потрепала меня по плечу и тихо предложила: – Тебе нужна помощь, Агнешка? – Справлюсь, – хмуро ответила я. Наконец последняя пуговица была освобождена от петли. Я быстро выпростала руки из рукавов и стянула верхнюю часть платья до пояса, оставшись в белом хлопковом лифе. По голым плечам тут же пробежал холодок, я поёжилась и жалобно попросила: – Пани Лютрин, у вас не будет, случайно... – Да, конечно! – вскинулась целительница, метнулась к шкафу и достала что-то оттуда. Протянула мне. Она протягивала мне видавшую виды простыню с заплаткой посередине. Я тут же завернулась в неё. Мама осуждающе посмотрела на пани Лютрин, а та развела руками и с плохо скрываемым вызовом сказала: – Уж извините, у нас не особо хватает злотых на новое постельное бельё. Я ставила этот вопрос на Летнем Совете, если помните, пани директор.. – Не будем сейчас об этом, – повелительно оборвала её Белая Сова. Я молчала, кутаясь в простыню и разглядывая собственные колени. В голове билась непрошеная мысль: «Надеюсь, на этой простынке никто не помер?» И почему в последнее время я так упорно думаю о смерти и мертвяках? – Руку, Агнесса, – попросила пани Лютрин. Я выпростала руку из-под простыни и протянула ей, изо всех сил стараясь не смотреть на синие разводы. Бесполезно – они упорно притягивали взгляд, как уродец в бродячем цирке. Целительница покачала головой и зацокала языком: – Всё выглядит хуже, чем я думала. Взгляните, пан Штайн. Стефан повернулся, уставился на разводы и нахмурился. Сердце у меня упало. Остатки надежды на то, что всё обойдётся и окажется незначительным пустяком, стремительно таяли, как шоколад на жаре. – Мне уже пора ползти на кладбище, или всё-таки можно повременить? – ляпнула я, чувствуя, как голос зазвенел от отчаянного веселья. Мама судорожно стиснула моё плечо. Сарка Лютрин то ли всхлипнула, то ли прерывисто вздохнула, а Стефан холодно ответил: – Вам – повернуться спиной, Агнесса. И, подняв на меня тяжёлый взгляд чёрных глаз, добавил: – И постараться хоть какое-то время держать язык за зубами. Смерть не понимает шуток. *** Я так и не поняла, в какой момент отключилась от реальности. Просто мне вдруг стало совершенно безразлично; вокруг всё заволокло сизым туманом, и даже голоса мамы, пани Лютрин и Стефана, стоящих позади, поутихли и превратились в невнятное бормотание. Сквозь него изредка прорывались отдельные фразы. – Что бы это могло быть... – ...встречали раньше такое? Я слышала... – Это похоже на... впрочем, нет, различия всё же существенные... «Забавно, – холодно подумала я, – почему-то всем вокруг есть дело до того, что со мной творится, а мне совершенно плевать?». «А какая разница? – вдруг промелькнула мысль, – ты же всё равно скоро умрёшь. Разве ты этого не чувствуешь?» Я восприняла эту новость хладнокровно, отчего-то ни чуточки не удивившись. Да, я умру. Я должна была умереть ещё там, в склепе Гризака, но оно отпустило меня. Как выяснилось, ненадолго. То, что заключено в моей руке – часовой механизм. Стрелки непрерывно тикают, минутная подбирается к двенадцати. Мой срок подходит к концу. Тик-так, тик-так Мёртвые часы, часы мертвеца отсчитывают отпущенное мне время. Скоро они начнут бить, и я чувствую, что ударов маятника будет ровно тринадцать. Тик-так, тик-так Тиканье нарастает, перекрывая все остальные звуки. Я инстинктивно зажимаю уши ладонями и мотаю головой, пытаясь избавиться от него, но ничего не помогает, лишь добавляется шум тока крови в руках. Тик-так, тик-так Тик... Тиканье стихает. На смену ему приходит негромкое сухое постукивание. Будто кто-то пересыпает мелкие камушки из одной руки в другую, любовно поглаживая их пальцами. Или наигрывает какую-то мелодию на деревянных кастаньетах из Дейлиса. ... – Агнесса... Голос Стефана доносится издалека, будто пытаясь пробиться ко мне сквозь толщу воды. Мне нет до него никакого дела, потому что гораздо больше меня сейчас занимает источник постукивания. Я уверена, что уже слышала его; ещё чуть-чуть – и я вспомню. Нужно просто сосредоточиться. – Агнесса! Постукивание умолкает. На плечи опускаются чьи-то горячие сухие ладони и легонько встряхивают меня. – Панна Мёдвиг! Туман рассеивается, нехотя отползает, унося с собой тягостное оцепенение и дурные мысли. В тяжёлой мути, заполняющей голову, появляются какие-то проблески. Уверенность в близкой смерти слабеет, расползается, как мыльная плёнка на воде. Передо мной появляется лицо Стефана. Он стоит, склонившись надо мной, и держит меня за плечи. За его спиной маячит пани Лютрин и мама; у обеих на лицах читается неподдельный испуг и тревога. «Всё в порядке», – хочу сказать я, но язык не слушается, и из-за пересохших губ удаётся вытолкнуть только невнятное мычание. Тук-тук-тук. До конца постукивание не исчезло. Оно только притихло, отползло ненадолго во тьму. Оно готово ждать, сколько угодно. *** Перед глазами вспыхнул и засиял крохотный огонёк. – Следите за «светлячком», панна Мёдвиг, – велел Стефан. – Не отводите взгляд. «Светлячок» поплыл влево, потом вправо. Я послушно косила глазами, пытаясь даже не моргать. От напряжения заныли веки. – Хорошо, – сказал Штайн и щёлкнул пальцами. Огонёк исчез, а магистр распрямился: он стоял, склонившись надо мной. – Сомнамбулический ступор исключается, – обратился Стефан к маме и целительнице. – Это хорошие новости. Агнесса, – вновь обратился он ко мне, – как вы себя чувствуете? Меня немного покоробил его бесстрастный вид. На язык просилось что-нибудь колкое или, на худой конец, какая-нибудь шутка поглупее, но на ум ничего не приходило. Я открыла рот, чтобы ответить хоть что-нибудь – пауза невыносимо затягивалась – и на долю секунды перепугалась, вспомнив своё недавнее состояние. А ну, как язык опять откажется меня слушаться? Что я тогда буду делать? Писать записки? Почему-то эта перспектива напугала меня гораздо больше, чем угроза скорой смерти. – Агнесса? – на сей раз мама и Стефан обратились ко мне одновременно. – Могло быть лучше, – выдавила я и тут же возликовала про себя: способность говорить никуда не делась! Может, и всё остальное не так уж и страшно? – Слава Кахут! – прокатилось под потолком больничного крыла. Мамины щёки тронул едва заметный румянец, она поднесла к лицу тонкие дрожащие пальцы и принялась массировать переносицу. Мне стало совестно, и я сделала робкую попытку успокоить её: – Я просто отключилась на пару минут. Может, задремала, не знаю, но точно знаю, что ничего страшного не произошло! Пани Лютрин с жалостью посмотрела на меня и ободряюще потрепала по плечу: – Ты здорово напугала нас всех, детка. Вдруг уставилась в никуда и как будто окостенела; пани директор и пан Штайн пытались до тебя докричаться, но ты никак не реагировала. Минут пятнадцать так просидела, потом очнулась. – Это было похоже на сомнамбулический ступор, – подхватил Стефан, который внимательно слушал медсестру. – Побочный эффект некоторых особо сильных проклятий. Часто влечёт за собой полный паралич всего тела и нарушения речи, мысли, эмоций... Мама еле слышно всхлипнула, подлетела ко мне и прижала к себе. Я прильнула к ней и молча уставилась на Стефана; от его слов мне стало только хуже. Липкий страх паутиной оплёл тело и не собирался отступать. – Если это не этот-как-там-его ступор, – тихо сказала я, – тогда что это было? Что со мной вообще творится? Вместо ответа Стефан посмотрел на маму. Мне это очень не понравилось; я нутром почуяла, что от меня опять пытаются что-то скрыть. – Магистр Штайн, – резко сказала я, – несколько минут назад вы сказали, что отсутствие ступора – это хорошие новости. Значит, есть и плохие? Теперь уже переглянулись все трое. – Что ж, я думаю, что это ты точно должна знать, – со вздохом сказала мама. – Но, Агнешка, я сделаю всё, чтобы тебя вылечить. Приглашу лучших лекарей Галахии, обещаю! От маминых слов ужас усилился. Я почувствовала, как кушетка подо мной закачалась и куда-то поплыла. – О чём это ты, мам? – хрипло спросила я, еле проталкивая слова через сдавленное страхом горло. Белая Сова подала знак панне Лютрин, та быстро сплела несколько рун и ласково – преувеличенно ласково, как мне показалось – попросила: – Обернись, Агнешка. Только не торопись. Она могла бы и не уточнять: уж чего-чего, а торопиться мне сейчас совершенно не хотелось. Я чувствовала себя так, будто оказалась глубоко под водой, сковывающей все движения. Медленно, растягивая каждый вздох, я повернула голову, а потом уже и всё тело. Позади меня висело зеркало, сотканное прямо из воздуха. «Уплотняющее плетение плюс формула Водяной глади», – машинально отметила я про себя. И тут же забыла обо всех плетениях и формулах, увидев собственную спину. Узор из синих пятен, опоясывающий руку, никуда не делся. Более того, одной только рукой он теперь и не ограничивался. Он извивался, сложносочинённо петляя, зловещими цветами распускаясь на лопатках и ветвистой лозой оплетая позвоночник. – Анфилий меня задери, – только и смогла выдавить я.