my kind of love

Сюда практически не проникает свежий воздух и яркий свет. Здесь пахнет плесенью, затхлой водой и человеческими страданиями. Сырость пробирает до костей, а грубая дерюга коричневой рясы, что прикрывает наготу, жжет словно крапива. Подземные казематы септы полны грешниками и сбившимися с пути истинного. - Покайся! Покайся, сир Лорас! – слышит он вкрадчивый голос своего мучителя у самого уха. Жар дыхания Ланселя Ланнистера обжигает ему висок и скулу. Этого выродка не отталкивает ни грязь, что въелась под кожу, ни дурной запах, исходящий от давно немытого тела Тирелла, ни грубая мешковина рясы. Потому что сам Лансель уже давно сменил шелка и бархат на монашескую дерюгу и железную цепь, которая тяжестью своей денно и нощно напоминает ему о грузе ответственности, вступившего в братство. - Ты сломаешься, чертов членосос! – жарко шепчет он, почти касаясь потрескавшихся губ Лораса своими. – Все ломаются! – добавляет он, зарываясь своей ладонью в слипшиеся кудри Тирелла, пытаясь пропустить их сквозь пальцы. Глядя в фанатично светящиеся глаза, короткую стрижку и семиконечную звезду святой септы, вырезанную на лбу столь варварским способом, Лорас Тирелл с трудом мог вспомнить того милого юношу со светлыми локонами, что восхищался его доблестью на турнирах, а в последствии и сам стал рыцарем. Родившись в благородных домах, у них изначально не было выбора. Они были вынуждены считаться с интересами семьи и государства, а не своими собственными, являясь всего лишь пешками в чьей-то игре, шлюхами в чужой постели, с той лишь разницей, что Лорасу всегда нравились мужчины, а у Ланселя не было особого выбора, чем стать молодым любовником своей двоюродной сестры королевы Серсеи. Оба были и продолжают быть марионетками в опытных руках могущественного кукловода, который сломал уже жизнь одному и вот-вот выбьет почву из-под ног у другого. - Мы никогда особо не были близки, - продолжает Лансель, глядя в голубые глаза Тирелла, в которых танцует отблеск пламени свечи. - А тебе бы хотелось? – из последних сил спрашивает Лорас, выдыхая этот вопрос Ланнистеру в губы, сам того не ведая шутит он или говорит серьезно. Он здесь уже так давно, без нормального сна и пищи, что очередной визит его жестокого визави может показаться обыкновенным бредом и видением почти сломившегося человека. - Прикуси язык, мужеложец! - цедит Лансель, больно дернув Лораса за волосы. – Я не о той близости, о которой все еще грезишь, стоя почти у самого края безумия, находясь в столь плачевном состоянии. Не о той греховной любви и похоти, которую ты питал к монархам и смазливым оруженосцам. Покайся, грешник. Отрекись от всего. Вступи в святое воинство. Служи Семерым богам. Будь моим братом по вере. И ты обретешь свободу. Лорас Тирелл до горлового хрипа и ломоты во всем теле устал быть сильным и бороться с существующим хаосом вещей. Он почти сломлен, когда его некогда кудрявые локоны цвета темного золота, а теперь сальные и слипшиеся режут острым ножом под корень. Он почти сломлен, когда его в грязном рубище проводят сквозь толпу разодетых вельмож в главный зал септы для суда. Он почти сломлен, когда его ставят на колени, и он кается в распутстве и надменности. Он все еще не сломлен, когда дает братьям-воробьям добровольно себя изуродовать, позволив острием ножа вырезать знак веры у себя на лбу. Сквозь кровавую пелену, застилающую глаза, он пытается отыскать взглядом Ланселя Ланнистера, чтобы безмолвно спросить, стоила ли эта боль и унижение всего, чего они лишились по воле жестокого рока. Но лишь нарастающий рев дикого огня, что зеленым пламенем блеснул в глазах обоих и через мгновенье поглотил в свои жадные объятия огромное количество грешников, служил Рыцарю Цветов ответом.