Children of the Sun

Он кричит ночами. Рвет глотку и простыни, будит пациентов в других комнатах и устраивает переполох среди дежурных врачей. Мэйбл слышит его крики, но не может проснуться. Они будто родом из пропасти, из самых глубин потаенного ада, они далеки и покрыты пеленой. Сознание девушки отчаянно не хочет их слышать. И мозг уже никак не реагирует. Он устал. Пора бы признать, что она проиграла. Что ее круглосуточное присутствие в больнице не дает никакого результата. Дипперу не лучше, но и не хуже от мысли, что она где-то рядом. Она бесполезна и ненужна, как пустая упаковка белых таблеток. Беспомощна и одинока, и кажется, будто не существует на свете радости. Она спит на твердом диване в коридоре около палаты, держа в руках смятые фотографии и исчерканные листы бумаги. Вокруг все суется, и Мэйбл отлично слышит каждый шаг медсестер, которые по своей наивной глупости не додумались ее разбудить. Голова, как ни странно, полна мыслей. Ее сон чуток, но беспробуден. Она обрела замечательную сверхспособность – мыслить сквозь дремоту, беседовать сама с собой и подводить итоги очередного бесполезного дня. Мэйбл кажется, если бы она не имела возможности рассказывать обо всем Дипперу, она бы свихнулась. Нет ни одного воспоминания о родителях. Они отфильтрованы и забыты, как забыты способности улыбаться и радоваться цветному свитеру. Все это так странно, ведь не могла девочка с вишневым ободком и ручной свиньей хоть на секунду представить, что такое произойдет. С ней, с ними, с ним. Мэйбл вообще не помнит, когда в последний раз нормально ела и когда была дома. Она не помнит, что у нее больше нет дома. Лишь ночи, когда жаркие поцелуи покрывали тело, был слышен треск ткани и томные вздохи. Когда рука в руке, а щека прижата к груди. Когда они дышат в такт, и сердца бьются в такт, когда они еще больше похожи. И когда наутро оба не хотят друг друга видеть. Когда уши наполнены криками и воем сирен, а в носу запах гари. Она кричит и рвется внутрь, но пожарный не пускает ее, обхватив талию крепкими руками. Лишь в глазах образы мелькают, а девушка с приступами истерики держит обгоревшую кепку. Она давно не плачет, а он давно не отвечает ей на вопросы. Он лишь кричит по ночам, заставляя врачей вкалывать очередную дозу обезболивающего.

Диппер не может без морфина. Мэйбл не может без Диппера.

Она спит даже тогда, когда солнечные лучи из окон касаются ее лица, а коридор заполняют суетящиеся врачи и люди с потухшим взглядом. Лишь фотографии прижаты к груди, а на тонких губах застыла полуулыбка. Она больше не слышит его криков. И, возможно, когда Мэйбл проснется и подойдет к врачу, он разведет руками и протянет ладонь, чтобы похлопать ее по плечу и сказать несколько ненужных слов соболезнования. Возможно, тогда Мэйбл захочется извиниться перед лишенными спокойных ночей пациентами, которые лишь взглянут на ее худое бледное лицо и опустят глаза вниз. Возможно, медсестры не будут казаться такими безмозглыми, когда каждая посчитает своим долгом напомнить о лежащей в палате потрепанной кепке с идиотским рисунком. Возможно, ей захочется, чтобы она никогда не просыпалась больше.