Children of the Sun

Диппер даже не замечает, как быстро возвращается в квартиру его сестра. Она ступает тихо, едва мелькая подобно тени перед глазами, а потом исчезает в своей комнате; тихий щелчок щеколды с внутренней стороны, и Диппер понимает, что это конец. Настоящий, не сказочный, не такой, каким его изображают в фильмах, где все «долго и счастливо». Всему, что было и не было, всему, что когда-нибудь существовало. Конец звучит, как льющаяся из кухонного крана вода — монотонно, привычно, будто не произошло ничего. Конец похож на упавший вниз маслом бутерброд, опрокинутый на брюки кофе или ожог от ручки разогретой сковородки. Мимолетно и неуловимо. Если бы он не знал ничего, то подумал, что это просто депрессия. Депрессия. Сплюнуть бы. Диппер оставляет мокрые тарелки на столе и подходит к двери, понимая, что она ему не откроет. Пять ли минут, два ли дня — неважно, она не откроет и не вымолвит в его адрес ни слова до тех пор, пока что-то более серьезное не возникнет на пути. И тогда она лишь одарит его пустым стеклянным взглядом и побежит прятаться в Свитербург, закрываясь крупными мягкими петлями и задыхаясь в тесноте не подходящей по размеру вещи. Пайнс мог бы сказать, что именно сегодняшний день надломил в ней что-то важное, если бы не тот факт, что она уже пару лет как сломана. Напополам, до хруста белых костей, и ни один самый потрясающий и одаренный строитель в мире не возведет и не восстановит упавшие с огромной высоты воздушные замки. Руины, разбитые по кирпичикам фасады былых времен. Дипперу нестерпимо хочется выпить глоток-другой самого дешевого алкоголя. Когда Мэйбл ближе к ночи пускает его лечь рядом, внутри селится желание вскрыть вены, лишь бы не видеть ее лицо. Оно бескровно-белое, без единого проблеска на хоть какую-то эмоцию; хладнокровно поджатые губы и безучастный взгляд. «Ну же, злись, ударь меня, расцарапай, плачь — делай что-нибудь, делай же, черт побери. Избей кулаками, но не надо так. Только не так» Мэйбл лежит на самом краю кровати, свернувшись калачиком и отпихнув ногами одеяло. Она обнимает руками живот и медленно моргает, наблюдая за стрелками тикающих круглых часов на стене. Тик-так, монотонно, однотипно, как в сказке про девочку со светлыми волосами, как в гребаном Зазеркалье. Тик-так, и Мэйбл уже не хочется плакать. Тик-так, и Мэйбл не хочется жить. — Ты вся ледяная, — хриплым сухим голосом, вовсе не похожим на собственный. — Простынешь. От псевдозаботы хочется взвыть и рассмеяться одновременно. Мэйбл лишь крепче впивается обгрызенными ногтями за свои бока и пытается сосредоточиться на стрелках циферблата. На губах застывает едкий ответ и крепкое словцо, которое приличные девушки никогда не говорят. А он сам знает, что нужно идти подальше. — Я тебя укрою, — не выдерживает парень, накидывая на плечи одеяло и со страхом ожидая реакции. Нашелся беспокойный. — Меня выскоблили, — чужим холодным тоном произносит Пайнс, поворачивая голову в его сторону. — Практически наживую выпотрошили, изувечили, убили. Я много видела собственными глазами, понимаешь? Врач сказал, что будут кровотечения и боли. Ты до сих пор беспокоишься о простуде? Ни одна мускула не дрогнула на лице. Ничего не промелькнуло, будто не человек говорит, а манекен, живой и привезенный из далекой страны, до тошнотворности противной Дипперу. Парень кусает нижнюю губу и встает с кровати, надевая голубую футболку и направляясь к двери. Вдох-выдох, глубокие, рваные. Мысли в кучу, сумбурность ситуации просто поражает. — Ты вот так меня бросишь, верно? — доносится до него надрывный голос сестры. — Ты всегда бросаешь, и сегодня поступишь так же? — в горле перекатываются нотки громкого плача. — Бросишь, Диппер Пайнс? В голове голоса врачей вперемешку с его тирадой о том, что даже процентов не было. Ни шансов, ни возможных надежд — ничего, что помогло бы Мэйбл развернуться и побежать от людей в белых халатах, которые лишь хохотали, разрезая. Веселясь, разрывая кожу, избавляя ее от такого ненужного, обреченного на инвалидность, груза. Мэйбл садится и плачет навзрыд, утыкаясь в грудь подоспевшего Диппера. Он кутает ее в теплое одеяло, целует в макушку и что-то едва слышно шепчет на ухо, перебирая пальцами густые волосы. Истерика вперемешку с икотой, слова, застрявшие на уровне острых выпирающих ключиц. Худые плечи подрагивают, низ живота нестерпимо болит, и девушке кажется, что она сейчас упадет в обморок, просто закроет глаза и проснется где-то через пару часов. А может и больше. Диппер баюкает ее в своих руках и гладит живот через хлопковую рубашку, тихо и неумело напевая слова детской колыбельной, чтобы успокоить. Вот так на глазах ломаются люди, крошатся и развеваются пеплом по ветру, не оставляя после себя ничего. Так ломаются близнецы, сидя на краю старой поскрипывающей кровати в съемной квартире, цепляясь пальцами друг за друга и не понимая, почему не может быть по-другому. Так просто случилось, так совпало. Родились не под счастливой звездой, в черном списке у Фортуны всю жизнь. Они — неудачные генетические эксперименты, насмешка вселенной, несчастливо выпавшие в игре кости. Они — неправильно составленные чертежи, заглохшие на середине пути авто и не склеенные куски фарфоровых чашек. Они — дети проклятого Солнца. Солнца, которое от них отвернулось.