Children of the Sun

В глазах Мэйбл Пайнс всю жизнь живет какой-то таинственный и ни единой душе не ведомый огонек. Родители понимают это, как только малышка распахивает светло-карие глаза и улыбается приторно миру. Ручки приветливо тянутся к солнцу, хватают луч за хвост и тянут на себя, будто одеяло. Она смеется так радостно-радостно, высовывает ярко-розовый крошечный язычок и лопочет на непонятном языке что-то. Родителям-счастливцам остается только принять радость на пухлых щеках девочки в свои заботливые объятия. У этой девочки-огонька никогда не затухает душа, и даже в самые беспросветные дни она находит повод одарить всех, кто был рядом, той самой новорожденной вместе со светилом улыбкой. Она кутает всех в теплые одеяла, кормит бездомных кошек своими завтраками, переводит соседку через дорогу и искренне не понимает обиды. В мире, наполненном конфетти и леденцами, нет места тучам и плохим эмоциям. Первое разочарование приходит к ней на цыпочках, подкрадываясь и душа до соленых слез. Первое разочарование кидает в нее камень мальчишечьей грубой рукой, и Мэйбл понимает, что злиться в пять — вполне нормальное явление. И что зло тоже имеет место быть, пусть даже это и улыбающийся мальчишка с соседнего дома. Иногда, когда Мэйбл некому защитить, она начинает разговаривать с кем-то сидящим около занавешенного розовой шторкой окна. Она твердо уверена, что все ее обидчики наказаны по заслугам, а невидимый защитник после обнимает ее за плечи и успокаивает. Девочке-огоньку через три с половиной месяца девять, и девочка-огонек уверена, что ангелы-хранители существуют и присылают ей хорошие сны, где она вовсе не одинока. Мэйбл привыкает рассказывать несуществующему слушателю свои печали и радости (последнего, непременно, больше), и в голову ни на миг не закрадывается мысль о том, что это может быть неправильным. В маленькой голове школьницы с косичками лишь ток-шоу про сиреневого единорога и сладкий попкорн, купленный в цирке. А еще кусочек, отведенный кому-то особенному. Девочка-огонек рисует на асфальте яркое солнце и улыбающегося мальчишку, который машет ей рукой. У него на кудрявых волосах кепка, а в руках лупа. «Он, конечно, умнее меня, — думает она, лопая пузырь ядовито-розового баблгама, — и во много раз красивее». Родителям она ничего не может сказать, опуская взгляд вниз и таинственно улыбаясь. А еще он ее очень и очень любит. Мать всерьез беспокоится и приходит с работы все позже. От нее разит алкогольным запахом, подаренными на день рождения духами и разбитыми вдребезги надеждами за километр. Отец уверяет, что это поправимо, и что все можно наладить, выпивая уже пятую по негласному счету банку холодного пива. Мэйбл все чаще запирается в комнате и разговаривает вслух. О жужжащей на подоконнике мухе и цветке в школьном саду, о пятерках и замечаниях, о том, о чем бы могли говорить друзья. Ведь он ее друг, верно? Девочку-огонек приводят к врачу, и она твердо утверждает, что ненормальная в этой комнате только мама, которая всерьез хочет сдать свою единственную — к сожалению — дочку в психбольницу. И что психиатр тоже не в себе, и что необходимо вернуть ее домой. Там, около окна, ее ждет мальчик, имени которому она пока не придумала. Но она знает точно, что он хороший, а еще он на нее похож сильно. Можно было бы даже спутать, если бы мама перестала отрицать то, что мальчик любит гладить ее по волосам и петь на ночь колыбельные о старом городке, полном загадок. Она все чаще просыпается от щекотки и все сильнее хочет побывать в том городке, куда тянет ежечасно. Мэйбл Пайнс пятнадцать, и на день рождения родители дарят ей фотоальбом и завернутый в кислотно-розовый бант термин «мертворожденный близнец», который теперь губит ее похуже, чем скуренные за углом дома сигареты дешевой марки. Она больше не хочет впихивать в себя куски омерзительно сладкого пирога, уходя в комнату и кидая неуместное «Я знаю, кто ты» в пустоту сквозняков. От осознания ей не легче. Ей, черт возьми, ни от чего не легче. Она берет пример с взрослых и все чаще остается у кого-то с ночевкой без предупреждения, выпивая прописанные добрым доктором с пожелтевшей улыбкой таблетки горстями. Не помогает ни черта, да и с алкоголем не согласуется, но так успокаиваешь. Их. Родителей с недоделанным близнецом-одиночкой, который одержим идеей сойти с ума вместе с умершим братом. Мэйбл больше не желает вязать свитера и ходить в парки аттракционов вместе с одноклассниками. Она не узнает прелесть первого поцелуя за стеной школы, не держится ни с кем за руки и отрицает все, что можно отрицать в общем. Девочка-огонек надевает на руки многочисленные браслеты и красит густые волосы в огненно-рыжий. Под цвет солнца, отобравшего у нее что-то важное в проклятый последний день лета. Девочка Мэйбл изучает силуэт брата каждый день, отвечая на немые вопросы и записывая что-то на тетрадях. Она смеется, когда Диппер (забавное имя, не так ли?) едва-едва прикасается к ней и говорит, что она красивая. Ей никто такого не говорил и никому, кроме него, не позволено. Ей идет прическа, а еще у нее звонкий смех, звучащий как колокольчик. Мэйбл прячет его в пушистый шарф, как только отец заходит принести очередную порцию горьких белых капсул. Мертвый в утробе матери Диппер считает Мэйбл красивой. Живая только на легких наркотиках Мэйбл мечтает побыстрее сдохнуть. Диппер говорит девочке-огоньку, что любит индейцев, и они решают с ней поиграть. Она скачет по комнате, смеясь до хрипа и наслаждаясь спокойным днем без осмотров врачей. Она тонет в его мертвецки холодных прикосновениях к горящей изнутри коже и не открывает больше отцу дверь, сбегая через окно вместе с братом. Она ступает босиком по асфальту, протягивая руки бледным бликам луны, и вспоминает то, что когда-то любила поросят и пенистую кока-колу. Когда ее ловят ближе к рассвету около заправки, она действительно не хочет уходить. Отпирается, кусает скручивающие ее руки, брыкается и просит помощи у стоящего неподалеку брата с пустыми глазами. Он ничего не произносит, медленно растворяясь в свете восходящего солнца, и Мэйбл перестает сопротивляться. Девочке-огоньку шестнадцать лет, и она во второй раз в жизни сердится на кого-то так же сильно, как на мальчишку с соседнего дома. Девочка-огонек цепляет на растрепанные волосы птичьи перья и танцует перед полыхающим костром дикие пляски, никому как всегда не ведомые. Она рвет все письма без ответов, кромсает тупыми ножницами коричневый мужской свитер, связанный на всякий случай, разбивает зеркала и смеется, пачкая пальцы в золе. Рисует подушечками черные линии вдоль скул, напевает что-то, поддевая ногой выкатившийся тлеющий кусок вещи и подбрасывает вверх, наблюдая за падением и тусклыми бликами дыма. По черным щекам Мэйбл катятся слезы, размазываются тут же и вновь катятся. Девочка с перьями на голове и подпаленными выцветшими волосами прощается с тем, кого никогда не было, хохочет во тьму и раскрывает свою душу как книгу. Она тлеет подобно обрывку исписанной бумаги, сгорает и пропадает в крошащихся угольках. Девочка-огонек навсегда гасит в темных и глубоких глазах солнечные лучи и больше не общается с родными, разрисовывая стены и отказываясь от любой посторонней помощи. Девочка-огонек разговаривает во сне и просит защитить ее, разрывая шторы и завязывая петли на шее из растянутых свитеров. Девочка-уголек доживает жалкие дни в запертой снаружи серой комнате и разбивает тарелки с едой о пол, дожидаясь того, когда сойдет с ума окончательно.