Хлеб и металл

В королевстве кроликов страшнее всего было оказаться под огнём патриотического гнева. По обычаям кроликов, патриотический гнев следовало всегда и везде поощрять. Каждый кролик в королевстве кроликов в момент проявления патриотического гнева мгновенно становится рангом выше того кролика, против которого был направлен его патриотический гнев. Против патриотического гнева было только одно оружие — перепатриотичить и перегневить патриота. Но сделать это обычно было нелегко, потому что для этого нужен разгон, а разогнаться и перепатриотичить кролика, который вплотную подступился к тебе со своим патриотическим гневом, почти невозможно. © Фазиль Искандер «Кролики и удавы»

«Убей меня». Джордж старательно пишет это воображаемой рукой на воображаемой бумаге. «Убей сейчас». Скрипя воображаемым пером, старательно выводит готические буквы в голове. Ты выводишь. День сливается со днём. Появилась новая точка отсчёта — Гермиона Грейнджер приходит сюда каждый день в десять утра и остаётся до самого вечера. До вечернего обхода, который появился с её первого прихода. Проверяют — жив он ещё или нет. Убил её или нет. «Убей». Джордж никогда не любил сказки, потому что в них много жизненной правдивости. Сказка является сказкой только для главного героя, в то время как для его счастья страдают все остальные. Драконы, единороги, злые короли и ведьмы-мачехи. Такие глупые, амбициозные, и самое главное — магловские сказки. — Принц победил ужасного злодея, — Гермиона сидит на его постели и читает вслух какую-то книжку, — и взял в жёны прекрасную принцессу. Джордж думает: а хотела ли принцесса выйти замуж за этого принца? А если ей и не был так уж противен ужасный злодей? А что, если он являлся таковым только для принца? Ведь принц — это субъективно. Одна точка зрения, подкреплённая взглядом со стороны. А принцы, как правило, ужасно самоуверенны и не будут прислушиваться к словам менее самоуверенных. Наверняка, принцесса не раз просила его не размахивать своим мечом направо и налево. Наверняка, после всего оказанного героизма, она шептала в первую их совместную ночь: «Убей меня». Может, она даже не хотела бы жить. Как и ты. — И жили они долго и счастливо, — мисс Грейнджер глубоко вздохнула и натянуто улыбнулась Джорджу. Улыбнулась натянуто тебе. Все её жалко-вымученные улыбки можно было классифицировать. С тех пор, как она здесь появилась, Джорджу только и оставалось, что анализировать эти улыбки. Сейчас это было что-то вроде «ненавижу жалкое подобие тебя». Ещё вчера «ненавижу свою необходимость находиться здесь». А, кажется, позавчера, «убей себя, Джордж». Мистер Уизли не улыбается в ответ своей улыбкой, что-то классифицирующееся как «убей меня сейчас». Он терпеливо ждёт. В принципе, это всё, что ему остаётся. И так как сил на терпение не хватает, Джордж начинает злиться. Ты начинаешь злиться. Сейчас Джордж непонимающе смотрит на Гермиону, потому что всё закончилась нисколько не счастливо. В сказке, конечно. У него появилось зверское желание избавиться от этой ужасно-несчастливо-хреновой сказки и выбросить книжку в окно. Но на окнах стоят решётки, и это ему помешает. Такая мысль заставила Джорджа тихо зарычать. Зарычать сквозь стиснутые зубы, потому что терпение на исходе. — Что с тобой, Джорджи? Гермиона уже не улыбается. Она смотрит серьёзно, даже испытующе. Так, словно Джордж для неё — неизведанная пустота. Новая почва для размышления. Сейчас в ней проявляются давно забытые Джорджем черты: перо порхает над пергаментом, губа закушена, взгляд дико блуждает по написанному. везде развалены справочники, тяжёлые талмуды. свиток уже свисает со стола, и иногда колено, явно забывшись, касается терпкой бумаги. Джордж вспоминает запах пергамента. Тот самый — терпкий запах от чернил. И тут внутри него как будто разорвалось сотни тысяч петард, закручивая внутренности в зудящий омут. В голове он чувствует удар калёным железом, заставляющий сжать кулаки. Давно не стриженные ногти впиваются в ладони, оставляя после себя следы-полумесяцы, который враз окрашиваются красным от выступившей крови. Он мотает головой, словно бы очнувшись. Ты — куча дерьма, добрый Джордж. Ты не отрицаешь. Ты злишься. Он принимает это, и его жалит. Глубоко внутри. Он чувствует. Боль. И неожиданно, как обвалившая гора. Понимание, отдающееся где-то в затылке притуплённой болью. Злость. Джордж теперь вовсе не добрый. Ты больше не добрый, запомни это. Зудящее раздражение на весь мир, ощущение собственной жалости, презрение к самому себе и неизменный запах Гермионы, который смешался с настоящим ароматом её тела, мягким и знакомым. Почему от мисс Грейнджер за милю несёт дешёвым табаком? Почему рецепторы, эти самые нервные окончания словно бы встают дыбом от того, что он чувствует? Пелена скрывает обзор, и теперь перед взглядом вихрем закручивается молочный туман. Как Патронус. Только это — глубочайшее отчаяние, самая сильная злость. Джордж сейчас больше всего ненавидит, неистово презирает самого себя. Себя «сегодня», и то, как он отличается от себя «много лет назад». То, как пахнет мисс Грейнджер: её стылый, теперь уже нихера не приятный запах усталости, смешанный с жалостью и равнодушием. Её новые духи — «Плевать на тебя». Ей просто уже всё равно. Их сказка закончилась ужасно, но правдиво. Тогда зачем вся эта показная ложь? Зачем это? Для чего эти грёбаные сказки про ужасную несправедливость? Для чего постоянное и назойливое: «Джорджи?» Почему он чувствует то, что чувствует? Как издевательство, как оплеуха. Ёбаная канитель. Взмах, удар и звук разбившегося стекла. Снова фруктовые вазы. Злость на вазы. Джордж чувствует резкую боль и непривычные ощущения, такие забытые. Ты чувствуешь. Боль, которая заглушает всё, что твориться вокруг. Она не внутри, она снаружи. Правда, здорово? Ты так давно не ощущал её, непривычно. Злость на боль. Осколок, видимо, вошёл слишком глубоко, потому что Джордж чувствует, как маленькое препятствие в ткани проникает глубже, разнося от ладони к локтю, а от локтя по всему телу, новые забытые ощущения. Всё новое — хорошо забытое старое. Хорошо забытое старое — то, к чему не хотелось бы возвращаться. Не зря оно забывалось, так думает Джордж, пока кричит, с хрипом вдыхая в атрофированные лёгкие больше воздуха. Ты кричишь. А мисс Грейнджер смотрит на него с новой улыбкой, натянутой донельзя. Джордж, прерываясь буквально на мгновение, успевает классифицировать её, как «Жалкое, тупое отродье». Она не жалеет. Гермиона Грейнджер ненавидит его. Ненавидит тебя, нежеланный Божий сын. Отброс всемирного развития. Ошибка, допущенная природой по её неосмотрительности. — Джорджи, что с тобой? — Шпилька, издевательство, ментальная оплеуха. Нарочито ласковый тон, рука, заботливо растрепавшая отросшие волосы. Тонкое запястье мелькнуло перед глазами. Тонкое, хрупкое. Прикосновение обожгло, встряхнуло. Что с тобой? Ты слышишь себя? Ты знаешь, что больше не отрицаешь? Ты понимаешь, во что себя превратил, ничтожество? Притуплённый крик разносится по палате, будто разрывая отвыкшие от напряжения голосовые связки. В горле саднит, а в глазах рябит рука, которой Гермиона вцепилась в волосы Джорджа. Джордж сильнее её, ему ничего не стоит перехватить это грёбаное запястье, которое набатом отдаётся в мыслях, воспроизводится в разуме раз за разом. Схватить, сжать намертво, кричать, чтобы она больше никогда не касалась его. Чтобы больше не улыбалась натянуто. И не читала свои ужасно-лживые сказки, потому что они смеют давать ему надежду. И Джордж хватает её за запястье, и в его мыслях оно хрустит от напряжения, сквозившее в его пальцах. Хватает той самой рукой, которая изранена, и теперь запястье мисс Грейнджер тоже в крови. В крови. «10 очков Гриффиндору». Во взгляде Гермионы сквозит: «Молодец, ты сделал хоть что-то стоящее, ничтожество». Удивительно, что может совершить сила внушения, правда? Милый Джордж. Хороший Джордж. Замечательный мальчик Джорджи. Кричащий о том, как он ненавидит себя, её сказки и натянутые улыбки. И в этот момент апофеоз его презрения к самому себе переходит все имеющиеся рамки. Гнев топит остатки инфантильности, остатки сумасшествия. Джордж как никогда здоров. Волосы, освобождённые от плена ладони Гермионы, опадают на лоб, скрывая налитые злобой глаза. Как будто взаправду — кроваво-красные глаза. Гермиона смотрит, слегка наклонив голову набок. Небрежность. Непоколебимость. Ненависть. Три «Н». Добро пожаловать назад, Джордж. Добро пожаловать домой. Он со всей имеющейся силой тянет её на себя, выворачивая запястье. Теперь оно хрустит уже вживую, врываясь в притупленный злобой слух криком о помощи. Но её губы были надменно сжаты, надменно молчаливы. И даже когда Джордж подминает её под себя, нависая сверху, она молчит, изучая его. Карие глаза — охренительно карие, цвета горького шоколада — смотрят снизу вверх безо всякой мольбы. Равнодушно. Оценивающе. Внушение. И даже когда Джордж начинает целовать её, прокусывая себе доступ внутрь, она не издаёт ни звука. Когда обхватывает второе её запястье и стягивает обе руки наверх, цепко прижимая окровавленной ладонью к подушке, она молчит. Гермиона терпеливо ждёт, рассчитывает процент его гнили. И Джордж намерен предоставить ей больше данных для анализа. Ты намерен. Когда-то ты касался этого тела со всей имеющейся чуткостью. Тогда она тоже смотрела на тебя снизу вверх, но взгляд был наполнен мольбой, а губы шептали: «Не делай мне больно». Джорджу хотелось закричать снова, но, кажется, он сорвал голос, потому как хриплые вдохи могли быть рождены только порванными связками. Потому что так дышать может только чудовище, не человек. И только чудовище может с таким остервенением срывать с неё лимонно-жёлтую блузку, размазывая по белоснежной коже свою кровь. Чудовище сейчас грубо встряхивает кукольно-безучастную Гермиону, ладонью сжимая её запястья так сильно, что там наверняка останутся синяки. Как снаружи, так и внутри. Он явственно представляет себе, как она, вспоминая об этом, будет потирать запястья. Даже если там уже не будет его меток. Твоих меток там уже не будет. Ты — чудовище, Джордж. Рвано, дико, второпях. Он резко раздвинул её ноги, небрежно задёрнув юбку. Не заботился о её комфорте, не думал о том, что будет завтра, когда она снова придёт в десять утра. Он был металлически спокоен, не думая об этом. И когда врывался в неё, пропуская мимо ушей собственные всхлипы и её равнодушный взгляд. Он чувствовал себя на пике. Чувствовал себя металлом. Обе ладони крепко обхватывают бёдра, мешая ногам сдвинуться. Её руки всё так же безвольно лежат на подушке, карие глаза следят за всеми манипуляциями. А Джордж срывается в бешеный темп, ощущая ненависть к себе даже кончиками пальцев, которые сейчас стискиваются на молочно-белой коже. До стона. До первого стона, что срывается с его губ. Джордж склоняется, снова вбирая её дыхание для поцелуя. Жёсткого, властного. Когда в ход идут укусы, идут зубы и ненависть. Когда пальцы окровавленной ладони смыкаются на шее, вдавливая кажущуюся совсем беспомощной Гермиону в матрац. Она хрипит, надсадно хватая прокушенными шубами воздух. Джордж замахивается и отвешивает ей оплеуху. Одна — за сказки. Другая — за улыбки. Третья — за ненависть. Четвёртая — за мольбы «Убей меня». Пятая — за их жизнь «до». Он просто избивает её. Ты избиваешь Гермиону, при этом трахая свою последнюю любовь на больничной койке. «Убей меня». Гермиона закуривает, когда ты наконец отпускаешь её. Она снова непоколебимо спокойна, словно бы ничего не было. Снова взяла в руки магловскую книжку, открывая последнюю страницу. Глаза неотрывно глядят на бумагу, Джордж неотрывно смотрит на Гермиону. Она затягивается, а внутрь него прокралась целая тьма разочарования. Густой туман разочарования. Как Патронус. Только всё очень темно. — И жили они долго и счастливо, — хрипло зачитывает мисс Грейнджер, поднимаясь и поправляя юбку. Она даже не считает нужным привести в порядок блузку. Словно бы это — то, чего она давно ждала. Словно бы она собирается лелеять эти синяки, эти разбитые, прокушенные губы. Эти кровавые отпечатки ладоней. Его ладоней. — Ты сдвинулся с мёртвой точки, — хрипло говорит Гермиона, глядя куда-то в его пустоту. — Чёрствый хлеб. Протухший. Непригодный. По консистенции крепче, чем был раньше. И уходит, окуная Джорджа в собственную гниль.