Все псы попадают в рай

— Ты не смотрел фильм «Доблесть» с Мэттью Бродериком? В небе что-то сияет. Там, над побережьем, где-то слева, на северо-северо-западе. У Фредди плывет перед глазами, и он понять не может, то ли он уже отключился, то ли еще нет. Одно он знает точно: все повторяется. Огонек в небе не устает мерцать. Ларри, присев на краешек стола, закуривает сигарету. «Рэд Эппл». — Так смотрел? — Нет. Малыш Фредди вырос. Он уже почти не боится смерти. Его руки — липкие и скользкие от крови. Огнестрельное в колено или в живот — самое болезненное. Так говорил Ларри. Стоило выжить тогда, чтобы сейчас снова убедиться в этом. Все повторяется, и Ларри курит, сидя на краешке стола, и выдыхает дым в потолок. Куда бы он ни попал после смерти (хотя Фред убежден, что всем им гореть в Аду), с курением там уж точно лютый напряг. Так что Ларри смакует и крутит сигарету в пальцах, разглядывает тлеющий кончик, дым вьется в воздухе и тянется вверх тонкой струйкой. — А «Поля смерти»? Сэм Уотерсон? Джон Малкович? Фредди задыхается и скалится от боли. Ему не до Малковича и не до Уотер… сэма?.. Как его там?.. — Н-нет. — Ты не особо интересуешься историей, да, малыш? Фредди молчит, Фредди всхлипывает, жмурится; перед глазами у него темнота и бурые пятна. И ком подкатывает к горлу, от вкуса крови его просто тошнит. Кровь повсюду. Все, как тогда. Еще секунда — Фредди уверен, — и он выблюет свои внутренности на грязный дощатый пол. — Держи. — Ларри опускается на корточки перед ним, сует сигарету ему в зубы. Щелкает зажигалкой. — Давай. Так будет легче. — Так вот. Поля смерти. Камбоджа. — Продолжает он, когда Фредди толкает из легких густое сизое облако и немного — совсем немного — стихает гул у него голове. — Миллионы трупов, а там жарко, там очень жарко, Фредди, там, мать его, тридцать пять градусов. Представь себе перешеек. Все в глине и в крови. И весь он усыпан костями. К сожалению, у Фредди слишком живое воображение. Глину и кости он видит, как наяву. Разлагающаяся плоть, трупный запах, тридцать пять градусов… Тридцать шесть… Тридцать семь… Там очень-очень жарко, Фредди. Фредди чувствует, как плавятся его собственные кости. Он делает тугую затяжку. Крупицы грязи на полу липнут к руке, впиваются в кожу и режут ему ладонь. — Пять миллионов смертей, Фредди. Ты можешь воскликнуть: «Черт возьми! Это ж гребаное средневековье!» А я отвечу: нет. Нет, Фредди, это было всего каких-то двадцать лет назад. Сколько тебе было? Десять? Пятнадцать? Ты наверняка что-то об этом слышал. Все лицо Ларри изрезано морщинами, но старым его не назовешь. Язык не повернется. Говорят еще про таких: человек без возраста. Вот это про него. И нет, дело не в том, что Ларри поселился таким у Фреда в голове. Он был таким при жизни. Он бы таким и остался, если б только бросил тогда свой чертов пистолет. Спустя два года Фред почти отучил себя от всех этих «бы». Нахуй эти «бы», он делал свою работу. А Ларри… Давайте начистоту: Ларри обязан был выстрелить. Он обязан был спустить курок и вышибить Фреду мозги. Он не успел. Так Фред приучил себя думать. Он бы смог. Он обязан был выстрелить. Просто не успел. Не успел… С этой мыслью жилось как-то легче. — Знаешь, кто это сделал, Фредди? Это сделал закон. — Ларри щурит глаза и облизывает губы, и его рубашка вся испачкана красным. — Ты, конечно, можешь сказать: закон бывает разный. И я даже не стану возражать. Но только закон может назвать «казнью» массовый геноцид. Ни один здравомыслящий человек не опустится до такого. Но закон — закон может. Пепел с кончика его сигареты срывается и плавно опускается вниз, прямо в блестящую бордовую лужу. Где-то за окном, далеко-далеко, лают собаки. Фреду очень тяжело держать открытыми глаза. — В этом отличие между нами, Фредди. Мы убиваем — мы тоже убиваем, — Ларри тычет себя пальцем в грудь. — Но мы называем убийство убийством. Мы называем кражу воровством, а не «списанием». Мы называем предательство подставой, Фредди, а не «действием по уставу». Ларри злится, и Фред благодарен ему за это так, словно Ларри — не глюк его воспаленного сознания. Фред чувствует, как ему давит в горле. И глаза жжет. И нет, это не от боли — хотя и от боли тоже. Лицо его искажается, он вздыхает задушенно и рвано: — Мне правда жаль, Ларри. Черт возьми… Ларри… Мне правда чертовски жаль.

8 часов назад

Хоулдвей опять не успевает допить свой кофе. Это уже вошло в традицию: стоит ему вернуться от кофейного аппарата и плюхнуться на стул, раздается звонок. Трубку, по традиции, всегда поднимает Фред. Хоулдвей сдувает дым над пластиковым стаканчиком. Кофе — откровенная дрянь, и свои полтора бакса он явно не стоит. Тем не менее, Хоулдвей пьет его каждое утро. Для него это как некий ритуал. Начало нового дня. Он высыпает в стакан пять или шесть пакетиков с сахаром. Говорит, что глюкоза помогает ему проснуться. Он делает огромный глоток, обжигая себе гортань, и кофе проливается ему на брюки. — Блять!.. — Да, сэр, — отвечает Фред голосу в трубке, и Хоулдвей шепчет, судорожно отряхивая колени: — Пятнадцать минут! — Сейчас будем. — Пятнадцать минут!.. Трубка отправляется в «гнездо», Хоулдвей обреченно вздыхает. Он замирает со стаканчиком в руке, лицо у него становится потерянным, почти несчастным. — Жить не можешь без того, чтоб зад ему не вылизать. — Ты, блять, не в ресторане, — огрызается Фред. — Пойдем. Когда-то он верил, что в полицию идут только хорошие парни. Когда-то он верил, что всех парней можно разделить на плохих и хороших. И что плохие парни убивают и стреляют в хороших парней, и что хорошие парни защищают общество, а плохих парней сажают за решетку. Как-то так все оно было. Чистая американская мечта. И жилось тогда легче и проще. И даже кофе из кофейного аппарата у них в офисе был приятней на вкус. Тогда даже в голову не приходило, что хорошие парни могут быть не совсем хорошими, а плохие — не совсем плохими. Признайся, Фред: ты проебался с ярлыками. Ты проебался так, как в жизни еще не проебывался. Каждое утро его окружает вся эта благочестивая какофония. Эти непрерывные «цок-цок-цок» по клавишам печатной машинки, эти постоянные «дзынь-дзынь-дзынь», срывающие телефон, эти «тук-тук-тук», «бам-бам-бам», «шур-шур-шур» — все звуки небесной канцелярии, эхом оседающие в голове. На полке дома пылится медаль «За отвагу». И он не единственный, у кого она есть. Не то место, чтоб этим гордиться. К тому же, Фред, приятель… Ты сам все прекрасно знаешь. Нет смысла повторять. В кабинете начальника им расписывают, как по нотам: этих подстеречь, этих подловить, этих — на прицел. Фото с парочкой лиц, стрелять в которых можно до поражения. — Будут сбывать товар сегодня в Лонг-Бич. От брюк Хоулдвея несет растворимым кофе. — В пять часов. Чтоб оба были там, как штыки. Все проверить, засечь. Чуть шум — вызывать подкрепление. В работе копа нет ничего веселого. Вот ты сидишь перед начальником со скучающим еблом, вот ты с таким же еблом все проверяешь, сечешь и — чуть шум — зовешь подкрепление. До последнего пока не дошло. Признаться, все, до чего они дошли, — это 104 FM и старого хита Мадонны. Фред курит, лениво пуская дым. Хоулдвей занят своими брюками, уже изведя на них пачку влажных салфеток. Им скучно. Им скучно всю жизнь, кроме тех моментов, когда они бегают и стреляют в плохих парней. Кроме моментов, когда они лежат, истекая кровью, трясясь от страха и клянясь — себе, Богу, матери, — что никогда больше впредь не влезут в такое дерьмо. Но они влезают. Стреляют и бегают. Работают под прикрытием. Ловят на живца. Они проверяют, секут, зовут подкрепление. Слушают Мадонну. Болтают о всякой хуйне, пока на часах не пробило пять. Хоулдвей бросает на приборную панель скомканную салфетку. В порту Лонг-Бич тихо, здесь пахнет морем, воздух соленый, свежий. Шумит в отдалении трасса. Шумят волны, выплескиваясь на берег. Тихо играет радио. Им скучно, и Хоулдвей спрашивает, повернувшись к Фреду: — Ты знаешь, что означает «Бог из машины»? «Бог из машины» может многое означать. Фред не интересовался ни историей, ни искусством, но о «Боге из машины» он знал. Это в театре раньше, в какой-нибудь Древней Греции, парня вешали на кран и спускали его — якобы — с Олимпа. Парень назывался «богом». Определял исход пьесы. Решал проблемы, если угодно. Награждал хороших парней и наказывал плохих. В пять тридцать Хоулдвей вышел осмотреться, а в пять тридцать семь вернулся, всклокоченный, взмыленный и вспотевший. Он сказал, что видел заложника, и выхватил пушку из кобуры. Он умчался раньше, чем Фред успел врубить рацию и врубиться сам. Раньше, чем Фред успел вспомнить, что не все хорошие парни на самом деле хорошие и что не всех плохих парней обязательно ждет тюрьма. Что сымитировать стрельбище до уморительного просто: вам нужен один болван, одна рация, один «Бог из машины». Плохие парни уйдут, тот, кто остался вне подозрений, пустит ищеек по ложному следу. Вот что значит «Бог из машины», Фред. — Это я, — сказал Хоулдвей и пустил ему пулю в живот.

***

— Все просто, да, Фредди? — Ларри со вздохом пускает дым в потолок. — Все до уморительного просто. За окном начинается дождь. Здесь, на складах, воняет рыбой и отсыревшими досками. Фредди знает: ему не выбраться. Не в этот раз. Ларри сидит рядом, на грязном, испачканном кровью полу, треплет его по спутанным волосам. Лицо Фреда блестит от холодного пота. Боль не утихает, к боли невозможно привыкнуть — но можно смириться с ней. Он смирился. — Правильная смерть, — говорит ему Ларри. — Собачья. И то, что он говорит, отчего-то тоже кажется Фреду правильным. Ларри больше не сердится. Фред больше не боится. Но ему хочется скулить, и он скулит — прямо так, по-собачьи, — и тычется Ларри в ногу. — Что будет со мной, Ларри? Что будет потом? — Не знаю, малыш, но послушай — послушай меня, — Фредди поднимает глаза, и Ларри улыбается ему — мягко, спокойно. — Мы ведь с тобой неплохие ребята. Правда?