Парабатай

Я вижу, как меняется выражение его лица и от просто безучастного по нему в начале расплывается шок, а в след за ним недоверие. — Я… — я не знаю, что могу еще сказать, — ты не обязан отвечать. А вот эту эмоцию я уже определить не могу. Слишком яркая. — Алек, я…. Что я могу ответить? Еще раз признаться в любви? Просто подойти и поцеловать? А может не стоит давить на него? — Давай не будем об этом. Не понимаю, почему? Правда, не понимаю. Знаю что пусть и не любовь, но наши чувства и влечение взаимно. Так почему он реагирует так сухо? — Демон, — он дергает руками кудрявую челку, — я не это хотел сказать! — Надеюсь. Алек берет меня за руку, переплетая наши пальцы. Контраст нашей кожи смотрится так естественно, словно с него и создавался мир. — Он так сильно любил тебя. Я не уверен, — он громко сглатывает, — не уверен что способен дать тебе хотя бы частицу того же. Хочу обнять его, тем самым давая понять, что я давно уже не сравниваю значимость Алека в моей жизни с кем-то еще. — Алек, эй? Посмотри уже на меня, а не на стену, — парень исполняет мою просьбу, — Джейс в прошлом. Я всегда буду его помнить, но больше никогда не смогу дать определение тому, как сильно его любила. Это, — сложно описать словами то, что творилось у меня внутри, — он был тем, кто открыл для меня МОЙ мир. Он вернул мне мою жизнь. И жаль, — чувствую себя предательницей, — жаль, что этим человеком был не ты. Он хочет что-то сказать, но давится этими словами. — Понимаешь? Мне кажется или трясет головой, словно визуально говоря мне, что нет, не понимает. — Алек? — Это дико запутанно. Я столько лет любил его, ты тоже его любила. Магнус. Мне казалось он так важен для меня, а теперь я смотрю на него и не испытываю ничего кроме горечи. Я не встречала в жизни ни одного человека столь же прямолинейного и искреннего, каким являлся Александр Лайтвуд. — Да, твоя, правда. Мне больше нечего сказать. Нам может помочь только время. — Послушай, где сегодня был Себастьян и почему его отпустили из института одного? Алек даже выдохнул от облегчения. — Я доверяю ему. Удивительно конечно. — И я ему доверяю, вопрос в другом, для него все в новинку, нельзя оставлять его одного. Эйфория от поцелуя и признания постепенно начала покидать мой организм и суровая действительность того, что моего брата практически убили, накрыла с головой. — Испугалась? Копаю вглубь себя и понимаю что, по сути, нет. Не испугалась. Да, была растеряна. Да, на меня нахлынуло замешательство, но испуга как такового не было. Быть может, наконец, я перестала обманывать себя и призналась, что от себя далеко не убежать. — Нет. — Ты настоящая молодец, — он вновь обнимает меня, но уже без страсти. Теперь для нас это такой привычный жест, что удивительно как обходились без него прежде. Я и он. Мы просто вместе. — Не получится, не вмешиваться в новую войну, верно? Под своей щекой я чувствую, как он кивает. А еще ощущаю биение его сердца и не могу отличить его от своего собственного. — Мы справимся. Он не мог мне этого обещать. Но…. — Обязательно, — в ответ вру я. Борьба взглядов. Я так хочу его. Больше чем, что-либо, в этой жизни. Больше чем мира. Если бы меня свыше вдруг спросили — Клэри Фрэй, что ты выбираешь — жить в мире или на войне с Алеком Лайтвудом, мой выбор был бы очевиден. Александр Лайтвуд.