На закате лета

Солнце жарило так, словно и не осень завтра, а еще целый месяц лета. Редкий подарок для достаточно прохладного Балтийского побережья. Янек крутил педали велосипеда, старый драндулет слегка трясло по выложенным булыжникам улицам Старувки, бешено вертящиеся спицы рассылали солнечных зайчиков. Загорелые Янековы колени так и мелькали, и сам он, светловолосый, в белой рубашке, казался прохожим молодым Фебом. Во всяком случае, ему хотелось так думать. Но помимо солнца были еще поводы для радости. Во-первых, никакого больше лицея. Хватит! Теперь у него взрослая жизнь, свободная от звонков, трясучки на уроках «вызовет или нет», латыни и вечных чернильных пятен на пальцах. Во-вторых, Янек на днях отметил совершеннолетие, теперь может свободно распоряжаться своей жизнью. Например, поступить в университет. Он пока не решил, какой, оставив год на выборы будущего места учебы, а чтобы не терять времени, найти подработку, например, у отца в конторе. И подарков было море. Сначала, с утра, праздновали с родителями и младшим братом. Потом матушка накрыла стол в зале, чтобы Янек мог пригласить своих друзей. Тут уж им не мешали — ушли всей семьей в кино. А после того, как вино закончилось, и он пошел провожать друзей детства — Гуту и Гюнтера, было самое волнительное. Сначала проводили Гюнтера, договорившись увидеться завтра. Потом Гуту до Набережной. И тут, у самой воды, Гута впервые его поцеловала и сказала серьезно: — Ян, ты совсем взрослый. То есть еще не совсем. Есть одно но. — Какое? — Янек удивленно посмотрел на подругу, недовольный тем, что такой сладкий поцелуй был прерван. — Ты все еще девственник. — Ну да… Если бы нет, то вы бы с Гюнтером первые об этом узнали. И у меня же нет невесты. Потом, Гута, это грешно — до свадьбы. — Конечно, грешно. Для такого маленького упрямого католика, как ты. Янек обиделся. Маленьким он не был, но Гута, чертовка, была на полголовы выше. — Ну-ну… — Гута примирительно поцеловала его в нос. — Ты большой мальчик, не начинай плакать. Мама не заругает, если придешь домой поздно. И они снова принялись целоваться. Немного нехорошо по отношению к Гюнтеру, который уже дома, но что делать. То, что Гута поглядывает на Янека, а Янек — на Гуту, Гюнтер заметил еще в старших классах. Но Гута благоразумно держала дистанцию, а Янек, считая, что обидит лучшего друга, если отдаст предпочтение Гуте, эту дистанцию не сокращал. Однако Гюнтер сам, с чисто немецкой рациональностью, решил проблему одним махом. — Вишневский, — сказал он, отведя друга на перемене в сторонку. — Эта каланча не для меня. Я люблю Гуту, но исключительно как боевого товарища. Так что прекрати ты уже мяться и пригласи девушку на свидание. Но если ты, польская твоя морда, перестанешь уделять внимание и моей особе и не поедешь со мной на пляж, ты мне больше не брат и не друг. — Дурак ты, Гюнтер, — Янек расхохотался и обнял товарища. Внизу катились волны Мотлавы. Тарахтел прогулочный катер, возвращавший к пирсу последних пассажиров. — Пошли, — решительно сказала Гута. — Куда? — Ты же собрался меня провожать? Проводишь до дверей. Семья Гуты держала гостиницу в доме на Набережной. Туда они и отправились. Только Гута почему-то не попрощалась с другом у дверей, а потянула его дальше, в мансарду, наказав не шуметь. На цыпочках они осторожно пробрались по скрипучим ступеням, замирая, когда скрип раздавался особенно громко. Гута втащила Янека в комнату и заперла дверь. — Ты чего? — опешил юноша. — Августа, у нас что, заседание тайного штаба? — Вишневский! — торжественно сказала Гута. — Ты идиот. Тебе 18 лет и пора избавить тебя от тяжкого бремени. — Какого? — Янек попытался открыть дверь, но девушка помахала у него перед носом ключами. — Твоей девственности. Раздевайся, буду посвящать тебя в рыцари, — Гута принялась расстегивать пуговички на платье. — Носки сними. Терпеть не могу, когда мужчина голый и в носках. Ты бы еще галстук оставил. Барометр в Янековых штанах, предвещавший бурю во время поцелуев на пирсе, упал до отметки «штиль». Янек, краснея и путаясь в одежде, разоблачился до черных широких трусов. Гута критически оглядела его. Сама она уже сбросила платье, туфельки и стояла в короткой шелковой комбинации. Под комбинацией вырисовывались тяжелые груди с торчащими сосками и темный кустик внизу живота. — Вишневский, горе мое… — девушка вздохнула и решительно стянула с кавалера трусы. — Что ты сомлел, как будто тебя взвод пьяных матросов поиметь хочет? — И… дальше что? — Янек явственно ощущал, как у него полыхают уши. Стрелка все так же показывала штиль. — Ничего… — Гута опять вздохнула, уже с некоторым трагизмом, и притянула его к себе. Острые Гутины соски уперлись Янеку в грудь. Стрелка шевельнулась. Гута прижалась еще крепче, положила руки на Янековы ягодицы и изо всех сил сдавила их пальцами. Вишневский ойкнул и попытался вырваться. Гута теснила его к кровати, вовсю орудуя языком у него во рту. Вместе они повалились на постель: Гута сверху, Янек снизу, инстинктивно раздвинув ноги. — Вишневский, — выпалила Гута, отдышавшись. — Если бы у тебя не стоял сейчас колом, я бы подумала, что ты пидор. Что ты улегся? Ты не знаешь, как спать с бабой? Янек под ней скулил и подрагивал всем телом: его член терся о Гутину комбинацию, и это было очень приятно. — Я не знаю… — простонал он. — Но мне уже все равно. — Кончишь — убью, — пообещала Гута. — Ничего, сейчас мы сделаем из тебя мужчину. Ложись на меня сверху. Янек послушно занял указанную позицию. Потыкался между Гутиных ляжек. — Помоги мне… — попросил он хрипло. — Нет уж, — Гута закинула ноги ему на спину. — Ты мужик, ищи. Вас в дурацкой католической школе не учили, откуда берутся дети? Небось до сих пор думаешь, что их аист приносит? — Вот же сука! — оскорбился Янек за себя и католическую школу и тут же почувствовал, как его член скользнул словно в горячую влажную трубу. Сердце застучало отбойным молотком, зад, будто вспомнив что-то забытое и важное, ритмично задвигался. По вискам и лбу струился пот, и Янек тряс головой, как лошадь, когда жгучие капли попадали ему в глаза. В позвоночник словно раскаленный штырь вонзили и жар от него распространялся по пояснице, стекая каплями к паху. Янек заорал. Гутины ноги крепче сдавили ему бока, не давая вырваться, заставляя двигаться, хотя сил никаких не оставалось. А когда они, наконец, расцепились с Гутой, за окнами занимался рассвет. Хотелось есть, пить, спать и в туалет. Понятливая Гута протянула ему фляжку, кажется, с коньяком. — Я тебя провожу, Вишневский, — сказала девушка, одеваясь. — Ты ж на ногах еле держишься. — Не-е… — Янек провел пальцем по ее губам. — Еще разочек. Я не пойду домой со стояком. — Ложись, — устало сказала Гута. И еще полчаса скакала на нем, чем напомнила бабкин хутор, коней и ночное. Когда Янек выводил бабкиного серого Мартына и ехал к озеру, а там купался до одурения, скинув всю одежду, пока Мартын пасся на берегу. Почему-то сцена купания завела больше, чем скачущая на Янековом животе Гута, и он быстро кончил. Вот теперь ноги были точно ватными. Домой он вернулся, когда отец уже собирался в контору. Поймал свое отражение в зеркале: лохматый, с воспаленными глазами, распухшими губами и багровыми отметинами на шее. Рубашка застегнута кое-как и выбивается из штанов, и запах Гутиного коньяка еще не выветрился. — Отпраздновал, значит… — отец завязывал галстук. — Ну-ну. И как оно? — А? — Янек поднял осоловевший взгляд и пошатнулся. — Нормально. — Иди в постель, пока мать не заметила, — тихо сказал отец. — Герой… Мать заметила из кухни, как он поднимался по лестнице в спальню. Выронила из рук стопку тарелок. — Я-ан… ты где был? — Гулял… — Янек вцепился в перила. — С кем ты гулял? Посмотри на себя! — Мамуся… — умоляюще протянул Янек и, дойдя до своей комнаты, повалился на кровать. Потом подумал и скинул на пол рубашку, а затем штаны. Трусы он забыл в мансарде. — Ян, ты голый, — сообщил очевидное проснувшийся младший брат. — Ты делал это? Ну скажи! — Отстань, — Янек отвернулся к стенке. — Делал… Гута пришла к обеду. Устроилась на скамейке под окнами Янековой комнаты и сидела там, посвистывая и крутя на пальце черную тряпку. Янек, услышав знакомый свист, подскочил к окну и еле сдержался, чтобы не выругаться (рядом играл младший брат): тряпка, которой помахивала Гута, была ничем иным, как его трусами. — Вишневский! — Гута заметила его разъяренную физиономию. — Ты ничего не забыл? — Дура! — Янек, натянув штаны, босиком выбежал во двор. — Я тебя стукну, не посмотрю, что баба! — Успокойся, — Гута чмокнула его в щеку. — Я же не кричу на весь двор, что Ян Вишневский ночевал у меня и был настолько затрахан, что забыл свои портки. — Ты только что это сделала, кобыла! — Янек вырвал у нее из рук свои трусы. — Знаешь, — Гута прищурилась. — Пожалуй, я погорячилась. Ты не взрослый. Ты все тот же подросток, а 18 лет тебе католический Боженька присвоил авансом. Но я тебя и таким люблю. Янек смотрел на нее и готов был заплакать, сам не зная почему: то ли от Гутиных ядовитых слов, то ли из-за «католического Боженьки», то ли от признания в любви. — Я уезжаю, Ян, — сказала Гута. — Мать говорит, раз я все равно пока не учусь, то надо бы помочь тетке в деревне. А в гостинице она и сама справится. — Надолго? — Янек шмыгнул носом. — До зимы. Да ладно тебе, Вишневский. Я буду писать письма. А хочешь, приезжай к нам. Поможешь копать картошку. Тетка тоже упертая католичка, вам будет о чем поговорить. — Не то, что с тобой, лютеранкой. — Куда уж нам, — согласилась Гута. И прильнула к Янековым губам. Они долго стояли под окнами, целуясь, переводя дыхания, снова целуясь, гладили друг друга по спинам, Янекова рука легла на Гутину грудь, а ее пальцы ерошили ему волосы на затылке, вторая рука расстегивала пуговицы ширинки. И было совершенно наплевать, что на них, возможно, смотрит весь дом. — Хорошая моя, — шептал Янек, целуя ее за ухом. — Девочка моя… — Будешь по мне скучать? — спрашивала Гута, утягивая его к кустам сирени. — Будешь? -Родная моя… Люблю… Гута ловко направила его член в сторону, чтобы не запачкать платье. Достала платок, обтерла насухо свои руки и Янеков пах. Спрятала платок в чашечке бюстгалтера. — На память, — объяснила она. — Буду хранить у самого сердца. А это тебе. В ладонь легла какая-то коробочка, обернутая в нежную ткань. Янек осторожно развернул подарок: Гута вручила ему колоду порнографических карт, завернутых в ту желтую комбинацию, которая была на девушке ночью. — Чтобы тебе было чем заняться одинокими ночами, — объяснила Гута. — Испачкаешь комбинацию — я не расстроюсь. В общем, для того и дарила. Ладно, Вишневский. У меня паром через час. Не провожай. Там будет мать, и глядя на твою опухшую рожу и шейку в засосах, она поймет, кто ночью орал наверху. — Я буду скучать… — Янек уткнулся в ее шею, вдыхая запах темных волос. — Ты не представляешь, как я буду скучать… — У тебя есть картишки и моя сорочка. Только не говори, что католические мальчики не онанируют — в жизни не поверю. А теперь иди домой. Твоя маман, наверное, с ума сходит, гадая, куда это сын выбежал, не удосужившись одеться? Давай, двигай, — Гута шлепнула его по заднице. Янек поднялся в свою комнату, уселся на подоконник и смотрел, как Гута седлает свой велосипед, как оборачивается, прежде чем тронуть педаль, и посылает воздушный поцелуй. Вечером состоялся семейный суд с участием приглашенного на чай приходского викария. Вначале все чинно общались, уничтожая одно за другим шоколадные пирожные, а потом, когда опустел второй по счету пузатый чайник, младшего отправили спать, а со старшим матушка решила провести беседу о моральном облике молодого католика. Было сказано много слов о целомудрии, девственности, соблюдении себя до свадьбы, распутницах, сбивающих честных юношей с пути истинного, безбожницах, тянущих молодежь прямо ко вратам ада и прочее. Матушка патетически закатывала глаза и роняла скупую слезу, викарий взывал к Янековой совести и призывал усердней молиться о спасении души и быть более осмотрительным в связях. Отец, которому надоело все это слушать, поставил чашку и сказал: — Отстаньте от парня. Можно подумать, ему перед свадьбой целку смотреть будут. Какая разница теперь? Хоть будет знать, как бабья снасть устроена, чтобы в первую ночь олухом не выглядеть. А может, и женится на этой Августе? Да, сынок? — и хлопнул Янека по спине. Впервые прозвучало Гутино имя. Матушка и викарий замолчали. А потом снова принялись честить «безбожную девку» на все лады. — Хватит вам! — повысил голос Янек. — Она не безбожная! Вы все больно святые, да? — он обвел взглядом сидящих. — И я с ней по любви был и женюсь потом. — Яносик… — матушка молитвенно сложила руки. — Ты не понимаешь, что сейчас несешь. — Зато ты понимаешь! — Янек заплакал, снова подставив под сомнение свой статус взрослого. — Она моя девушка и я не позволю никому ее оскорблять! — Действительно, мы перегибаем палку, — поддержал его отец. — Пойдем, Ян, тебе надо проветриться. Они вышли на балкон. Отец протянул ему сигарету. — Куришь? — Иногда… — Янек замялся, но сигарету взял. — Не реви, — широкая рука погладила его по затылку. Янек зажмурился от нежности, которую сейчас испытывал к отцу. — Папочка… — он всхлипнул и закашлялся, подавившись дымом. — Папочка, спасибо тебе большое… — Тише, тише… — пан Вишневский обнял плачущего сына. — Совсем ты у меня большой стал. И давай поговорим уже на взрослую тему. — Да? — Янек жадно затянулся. — Ты, когда занимался с ней любовью, предохранялся? — В смысле? — Янек, вы пользовались презервативами? — Нет… это же грешно. — Грешно оставить девушку с ребенком, а потом бросить. — Я не собираюсь ее бросать! — Глупый же ты у меня… — отец все так же поглаживал его шею. — Ты в нее кончал? — Ну да… — Ян, ты понимаешь, что она может забеременеть? — Я не подумал… Но если так, я ее не оставлю. — Давай присядем… Они уселись прямо на пол, на расстеленный отцовский пиджак. — Грядет война, Яносик. Когда она будет, никто не знает. Но скоро. Ты большой мальчик. Впрочем, не мальчик уже. Что будет с Гутой, если ты пойдешь на фронт? — Папа, мы же Вольный Город! Нас не посмеют тронуть! — Кто знает, кто знает… — отец предложил еще одну сигарету. Запах крепкого табака поплыл в воздухе. — Но ты знай, если вдруг такое случится, мы возьмем Гуту домой. — А мама? — Маму я беру на себя. Не было никакой войны. Солнце светит вовсю. Гюнтер ждет у вокзала, чтобы поехать на трамвае до Бжезно. Вода в море теплая, будто сейчас июль. Сверкают велосипедные спицы, искрятся в солнечных лучах светлые волосы Гюнтера — такие же льняные, как у Янека. — Едем? — весело спрашивает Гюнтер. Пыхтя, они втаскивают велосипеды в подошедший трамвай. Получают нагоняй от кондуктора, что совсем обленились мальчишки, катились бы себе до самого пляжа. Растянувшись на горячем песке подальше от отдыхающих, Янек с Гюнтером впитывают последнее тепло уходящего лета. — Завтра первое сентября… — Гюнтер смотрит в пронзительно-голубое небо. — И нам не надо идти в лицей. — Я уже об этом думал с утра, — Янек переворачивается на живот, чтобы спину как следует пропекло. — Нам повезло, как считаешь? — Невероятно, — Гюнтер набирает горсть песку и тонкой струйкой высыпает другу между лопаток. — Что твоя Гутка? Пишет? — Рано еще… — Янек вздрагивает, когда новая струйка приятно обжигает его кожу. — Письма так быстро не ходят. — Особенно с вашей дурацкой почтой, — Гюнтер высыпает песок полными горстями. Янек думает, навешать ли другу лещей, но лежать под горячими песчинками так приятно. — Ваша немецкая не лучше. Пока письмо отправишь, вопросами замучают. Куда, зачем? Почему немцы такие зануды? — Ах ты засранец… — Гюнтер оттягивает резинку его трусов и сыплет песок в ложбинку между ягодиц. Янек закусывает губу от возбуждения и старается не шевелиться. — Повтори, что ты сказал? — Что немцы зануды! — новая порция песка. Член набух и приятно ноет. — Маленькая польская сволочь! — Гюнтер наваливается сверху, прижимает друга к земле, жарко дышит в ухо. — Германский петух! И Гюнтер вместо ответа бьет его кулаком в бок. Они катаются по земле, пихают друг друга локтями и коленями, вцепляются в волосы, кусаются, а потом просто лежат, сцепившись. Стоит уже у обоих. — Вот как? — непонятно спрашивает Гюнтер. Щеки его раскраснелись, и Янек чувствует, как его лицо тоже наливается краской. То, что они делают… это хорошо, странно и совсем не так, как с Гутой. — Может, перекусим? — кажется, Гюнтер тоже смущен. — Давай, — Янек отряхивается и подтягивает сползающие трусы. Темнеет рано, все-таки чувствуется близость осени. Отдыхающие постепенно расходятся с пляжа. Гюнтер с Янеком укрываются за большим камнем, расстилают на песке полотенце, куда выкладывают припасы. — Домой или еще скупнемся? — Гюнтер жует бутерброд. — Мне домой надо… — с сожалением говорит Янек, хрустя соленым огурцом. — Да брось, Вишневский. Успеешь. Небось, как с Гутой кувыркаться, ты до утра согласен, а как с лучшим другом лето проводить — в кусты? — Темно уже, Гюнтек. Трамваи перестанут ходить. — А велосипеды на что? Юноши отходят подальше — отлить. Янек украдкой разглядывает член друга. Гюнтер перехватывает его взгляд и опускает глаза. И предлагает: — Слушай… Давай уж правда искупаемся и домой. Последние часы лета. Проводим вместе, а? — Да я разве против, — улыбается Янек. — Только давай совсем разденемся, а? Неохота мокрыми ехать. Теплая морская вода принимает в себя их обоих, готовясь поглотить, не выпускать, превратить в маленьких серебристых рыбок. Они барахтаются, как щенки, ловят друг друга в воде, колено Гюнтера скользит вдоль Янекова бедра, руки смыкаются на талии, гладят чуть выпуклый живот. Янек млеет — от этих мимолетных касаний перехватывает дыхание, что-то сжимается внутри. Капли солоноватой воды застывают на ресницах. Гюнтер подплывает со спины, обхватывает сзади, прижимает к себе. — Дивная ночка, да? — легонько кусает за мочку уха. Янек откидывает голову назад и тихо стонет. — Я вижу, тебе тоже нравится, мой друг, — Гюнтер кусает сильнее. Янек прижимается ягодицами к его животу. Молча они выходят из моря, садятся на самой кромке воды, так, что ноги широко раскинутые ноги переплетаются, и не сговариваясь, берутся за члены друг друга. Потом вскакивают и продолжают уже стоя, до изнеможения, пока семя не упадет в морскую воду. — Лучшая ночь в году, — произносит Гюнтер, положив голову Янеку на плечо. Янек молчит и кивает, гладя друга по мокрым вихрам. А потом так же, не сговариваясь, натягивают одежду, кидают обувь в корзинки на велосипедах и едут через весь город к себе на Старувку. У дома Вишневских долго прощаются, все еще не произнося не слова, соприкасаясь лбами. — Мне пора, — наконец говорит Гюнтер. — Заеду за тобой утром, поедем в Оливу. И не вздумай проспать. — Сам не проспи, — Янек заводит велосипед во двор. — Чучело немецкое. — Польская сволочь. Спокойной ночи… — Гюнтер, смеясь, уходит. — Доброй ночи, — отзывается Янек. На цыпочках, чтобы никого не разбудить, пробирается к себе в комнату. Братишка тихо посапывает, завернувшись в одеяло, как гусеница в кокон. Янек ныряет в постель, устраивается поудобней на подушках, просовывая руку под живот. Гутина комбинация и карты остаются лежать в запертом ящике письменного стола. Дивная ночь…