На закате лета

Кто-то тряс его за плечо. Янек недовольно поморщился. — Ну проснись же ты! — младший братец заревел в голос. — Ты что с утра? — Янек окончательно проснулся и сел в постели. — Война! — заголосил брат. — Что ты мелешь, какая война?! — С немцами! Дав братишке легкого шлепка, чтоб прекратил выть, Янек спустился в столовую. И правда, что-то не то. По радио играли «Мазурек Домбровского», мама тихо плакала, отец глядел в сторону. За столом сидела соседка и причитала: — Продуктами надо запасаться, панове… и скорее, пока еще остались. Спички, соль… — Мама, что случилось? — от волнения голос сорвался, Янек осип, будто от простуды. — Война, сыночек… — мама вытерла глаза кончиком фартука и попыталась улыбнуться. — Германия объявила войну Польше, — сухо сказал отец. — Палят по Вестерплатте. Янек так и рухнул на стул. Вестерплатте — это же рядом, меньше получаса на прогулочном катере. — Но мы же Вольный Город, — сказал он беспомощно. — Уже нет, — голос отца прозвучал глухо, как с того света. — Данциг вошел в состав Рейха. Немцы обстреливают почтамт. — Наш почтамт? — глупо спросил Янек. Стали бы немцы стрелять по своим. Отец кивнул, продолжая смотреть в окно. Теперь Янек понял, что он высматривал. Почтамт — всего-ничего, на Гевелиуша, пешком добежать. Война не просто в городе, она у порога. Хотелось закричать, заплакать, броситься отцу на шею, чтобы укрыл, защитил, сказал, что это глупая шутка, что он взял выходной на работе, а Мачек не пошел в школу, потому что решили съездить за город — один день пропустить не страшно. — Папа… Там Мачей воет, как сирена. Скажу ему, чтоб шел завтракать. Янек быстро взбежал по ступенькам, прикрикнул на младшего брата, чтобы шел к родителям и заперся в комнате. Медленно сполз по стене и заплакал, закрыв лицо руками. — Мамочка… мамочка… не хочу… не хочу войны… Первую Мировую он не застал, родился на три года позже, а родители мало касались этой темы при детях. Но война рисовалась ему как что-то страшное, как конец света, что не будет уже ничего после нее, только выжженная земля, покрытая кусками тел. Не будет ни мамы, ни папы, ни брата, ни толстой соседки с ее надоедливым шпицем. И города не будет. Их города, который тысячу лет простоял, а теперь его обстреливают из пушек. Данциг и раньше выдерживал осаду. Шли войны, менялось население, а город стоял. Только вот в этот раз ничего не будет. Мамочка… Янек не понимал ровесников, которые рисовали в воображении бои, подвиги и мечтали взять в руки оружие. Он не был трусом, но и война — не красивый парадный плац. Мамочка… Святая Мария, укрой меня… Он умылся холодной водой и спустился к родителям. Мать повязывала платок и как заведенная твердила, что надо идти в костел и молиться Господу, чтобы избавил от немецкой напасти. — Сядь, Гражина! — отец грохнул кулаком по столу. — Ты хочешь, чтобы тебя пристрелили? Там СС на улицах. Собирай вещи. Будем думать, как тебе и детям перебраться в Литву. В Литве у мамы была сестра. Решено было, что отец остается в Данциге, а мать с сыновьями едет в Каунас, и если будут гонения на поляков, возьмет себе прежнюю литовскую фамилию. — Но я же все равно полька, — запротестовала мать. — У тебя на лице не написано, — отрезал отец. — Я останусь в Польше, — упрямо возразил Янек. — Нет больше Польши… — отец вытер пот со лба тыльной стороной ладони. — Мы в Германии, сынок. Ты догадываешься, что ждет поляков в Германии? Янек догадывался. Население Данцига было по большей части немецким, и разные разговоры ходили на улицах. Да и Гюнтер, посмеиваясь, излагал при встрече, чему их учили в гитлерюгенде. — Правда, я все равно тебя люблю, польская морда, — говорил он и хлопал друга по затылку. При мысли о Гюнтере в штанах шевельнулось. Ох, как не вовремя… Война, а он думает, каковы Гюнтеровы поцелуи на вкус. Что за бред? Ну, подергали они друг друга за концы, так за годы дружбы многое случалось. И ночевали вместе, и лапали друг друга под одеялом, и когда сильно хотелось, спускали тоже вместе. И Гюнтер, его друг детства, самый близкий после семьи человек — теперь враг?! — Ян, не смей никуда выходить, — отец потянулся за пиджаком. — Я до ближайшего магазина и обратно. Узнаю, что и как. — Папа! — запротестовал Янек. — Молчать, — отец запер за собой дверь. Отец вернулся под вечер, сообщил, что магазины пока работают, ведь не будут же они морить голодом немецких граждан. А к ночи заявился Гюнтер. Вежливо поздоровался. Опасливо покосился на Вишневских и нерешительно остановился в дверях. — Заходи, Гюнтек, — пан Вишневский взял его за плечо, провел в комнату. — Не думай, что мы тоже сошли с ума и ты нам теперь чужой. — Янек… Можно с тобой поговорить? Наедине? — Мама! — умоляюще сказал Янек. — Забери Мачея, а? Он все равно постоянно ревет. Ему с тобой лучше. — Хорош же ты брат, — проворчала пани Гражина. — Пойдем, Мацусь. — Запри дверь, — попросил Гюнтер, когда они уселись на Янекову постель в детской. Янек послушно повернул ключ. — Иди сюда… Янек… Янек… Янек смущенно подставлял шею под поцелуи и как-то механически отметил, что Гюнтер говорит с ним по-польски. В Данциге в ходу были оба языка, но официальным считался немецкий, поэтому с друзьями чаще говорили на нем, к тому же и Гута, и Гюнтер были немцами. Польский же — язык крови и семьи — был средством интимного общения для узкого круга «своих»: соседей-поляков, родни и очень близких друзей. — Янечек… — Гюнтер стаскивал с него рубашку. — Погоди… задерни шторы. — И что скажут соседи, если у нас шторы средь бела дня задернуты? — Скажут, что ты дрочишь. Как обычно, — ухмыльнулся Гюнтер. – Ну, иди ко мне… Голые, они лежали под одеялом, медленно лаская друг друга. — И как это понимать? — спросил Янек. — Так и понимай, — Гюнтер крепче обнял его. — Это значит, что война ничего не меняет. В смысле, ты для меня как был лучшим другом, так и останешься. А то, что я немец, а ты поляк — ерунда все. Воля случая. — А то, чем мы сейчас занимаемся — тоже воля случая? — Мне прекратить? — Гюнтер удивленно поднял бровь. — Оставить тебя такого горячего и податливого и уйти? — Ты же знаешь, что нет… — Янек вернул его ладонь к своему члену. — Продолжай… — Одну секунду… — Гюнтер поднялся, ища что-то в ящике стола. – Ян, ты на сухую, что ли, развлекаешься? Крем только у матери? — Вазелин есть… Гюнтек, да я и так мокрый, мне оно зачем? — Тебе оно за этим, — Гюнтер, чертыхаясь, свинтил тугую крышку, зачерпнул пальцем желтоватую массу. — Подвинься, мой маленький пират. Гюнтер повернул его к себе спиной, укусил за загривок, чуть пониже влажных белокурых завитков. Коленом раздвинул другу ноги, завозился меж Янековых ягодиц. — Потерпи, малыш… — Гюнтер! Ты что?! — Янек дернулся. — Хочу тебя… в попочку. Янек, ну давай же… я буду максимально осторожен. Я никому не скажу. — Блядь, — Янек поморщился. — Мы же друзья! Гюнтер помотал головой, продолжая исступленно его целовать. Когда его язык обвел вкруговую Янекову головку, тот шумно выдохнул и задвигал бедрами. — Не кричи, — предупредил Гюнтер. — Не хватало, чтобы нас застукали. Янек быстро-быстро закивал и закусил губу. — Господи… я сейчас кончу… — Ты же мой хороший… — Гюнтер выпустил изо рта его член и улегся сверху. — Янек… война же. Меня со дня на день призовут на фронт. Мы ведь можем никогда больше не увидеться, маленький ты поганец… — Гюнтек… Я хочу, но я боюсь. И потом я там вряд ли очень чистый. — Да насрать мне… Было очень больно. Было так больно, будто в зад Янеку воткнули штык и несколько раз провернули для гарантии. Он дышал ртом, глотал слезы и старался не кричать. — Далеко не могу сунуть, — признался Гюнтер. — Ты давно на горшок ходил? — Да иди ты в жопу, — всхлипнул Янек. — Как раз там и нахожусь. Давай лучше на полу — кровать больно скрипучая. Янек лег на пол и раскинул ноги, как делала Гута в их первую и единственную ночь. Гюнтер снова лег на него. На этот раз больно не было, но возникало неприятное ощущение, что сейчас пронесет. Янек покраснел и сжался. — Ох, курва… — глаза Гюнтера выпучились. – Ян, я не знаю, говорил или нет, но это мой первый раз. Вообще первый. Сука, как же там узко… как хорошо… — И для первого раза ты не нашел ничего, кроме моей жопы? — Янек усиленно дрочил свой ствол. — Я вряд ли найду что-то лучше, чем твоя пухлая славянская задница. — Чертов нацист… — Захлопни пасть, польская морда. — Мальчики! Ян! — по ступеням зацокали матушкины каблуки. — К вам можно? Мачей хочет спать. — Мамуся! — взмолился Янек. — Можно, Гюнтек останется на ночь? Там стреляют, ну куда он пойдет? А Мачей пусть спит у вас. Мы все равно полночи проговорим. — Ян! — голос матушки звучал угрожающе. — Немедленно открой дверь. Гюнтер выругался и быстро натянул шорты. Пихнул друга в плечо, чтобы тот тоже надел хоть что-то. — Мам… мы уже свет погасили и болтаем… погоди, не могу найти ключ. Свет из коридора ореолом выхватил прическу пани Вишневской. — Пани Гражина, это я виноват, — Гюнтер покаянно склонил голову, загораживая Яна собой. — Мы с Яном заговорились и я совсем забыл про время. Меня, возможно, скоро призовут. Вот я и зашел. Вдруг это последний раз. Пани Вишневская поджала губы. — Вы не думайте… — продолжил Гюнтер. — Я не хочу воевать против поляков. Но говорят, что тех, кто отказывается ехать, увозят в концлагерь. И семью тоже. — Оставайся, — сухо ответила женщина. — На улице действительно опасно.