/retrograde/

Кларисса очень любит постоянство, и, Господи помоги, как она ненавидит переезды. Мама сообщает о том, что они в скором времени переедут в Лондон к отцу (который как-то очень неожиданно воскрес из мертвых) как раз за ужином. Так, что аппетит пропадает сразу же после «c документацией проблем не будет, я уже обо всем позаботилась». Позаботилась. А я? А позаботиться обо мне? Черт, хотя бы спросить, надо ли оно мне вообще?.. Перспектива того, что через неделю они сорвутся непонятно куда играть в счастливую семью, пугает ее настолько, что пока что даже нет желания высказать все, что она по этому поводу думает (особенно об отце, хоть эта часть монолога и заслуживает своего Оскара в номинации «WTF?!» 2015). Нужно не то чтобы смириться — хотя бы понять сам смысл слов. Да, начать с этого определенно правильно. Понять. — Там чудесная школа рисования. Совсем рядом с нашим домом. Тебе обязательно понравится. Нет. Совсем не понравится. Она уверенна в этом. И школа рисования сейчас наименьшее, что ее волнует. Вопросы о том, откуда взялся отец, кажутся более важными. Настолько, что ей так и не удается заснуть. «Клэри, я не прошу от тебя стопроцентного одобрения, но вот так устраивать бунт — глупо. Все уже решено. Мы улетаем в Лондон». Это на следующий день. Кларисса все еще не отваживается на разговор с матерью. Не потому, что обижена и, как маленькая глупая девочка, выказывает свое недовольство. Нет, она боится, что если откроет рот, то наговорит такого, что их семью (в которой внезапно оказалось три человека, вместо привычных двух) не спасет никакое «с чистого листа». Лучше молчать и сидеть у себя в комнате. За три дня «до» приходит обеспокоенный Саймон. Он внезапно взволнован тем, что она выпала из жизни. Только с его приходом Кларисса как-то начинает отсчитывать время по часам, а не по страницам прочитанных книг. Она пропускает его внутрь и рассказывает, что в скором времени улетает к черту на кулички. Ну, не совсем так: Лондон все-таки огромен и затеряться там — раз плюнуть, но он непозволительно далеко от Нью-Йорка и непозволительно далеко от Саймона, который был, наверное, единственным (точно — единственным) другом. В этом человеке было слишком много важного для Клариссы. Она готова была бросить свою школу и терпеть серый, будто асфальт, Лондон, но Саймон… — У нас будет «Скайп», и не лишат же тебя там интернета, Фрей. Клэри думает, что не лишат, наверное. Вечером шестого дня, после того, как все чемоданы собраны, а в их квартиру приходят люди, которые будут здесь жить, чтобы еще раз заверить, что они хорошие и порядочные, она уходит к Саймону, украв у матери бутылку белого вина. Алкоголь пьется впервые и неумело. Проблемы от него не улетучиваются. Становится даже горше, чем было до этого. Зато спать не хочется совсем, будто она не вино пила, а попробовала экстази. В итоге в аэропорту она сидит с темными очками на носу, бледная и дерганная. Вечно монотонный голос, который объявляет рейсы, только раздражает. Внутри Кларисса надеется, что погода вдруг резко испортится. Ну, зима же на улице, в такое время должны каждый второй рейс отменять. Только вот в Нью-Йорке настоящая зима с нелетными условиями должна начаться (как минимум) через три недели, это если еще повезет, а сейчас едва половина декабря прошла. Температура только начала стабильно опускаться ниже ноля на ночь. Имя отца она узнает только тогда, когда они приземляются в «Хитроу». Валентин. Валентин Моргенштерн. Сильно звучит. Хоть и слишком отдает чем-то немецким, строгим и дисциплинированным. Ей представляется дом как маленькое авторитарное государство, а может, там и полная диктатура. Этот Валентин Моргенштерн не вяжется со словом отец. Не говоря уже о таком понятии, как «папа». Из аэропорта их забирает машина класса «Премиум». Видимо, сам отец слишком занят, чтобы встретить дочь и бывшую (которая через пару дней вернет статус нынешней) жену, раз присылает за ними водителя. А он почему-то увозит их прочь из Лондона. За город, в фамильное поместье, которое кажется Клариссе слишком огромным и подавляющим. Особенно на фоне хрустального озера, гектаров земли и зеленого самшитового лабиринта, припорошенного легким искрящимся снегом, который заставляет внутри что-то дернуться очень сильно и резко. Верните мне двухкомнатную квартиру! Верните мне Нью-Йорк! Верните меня в Нью-Йорк! Я хочу жить внутри города, а не здесь, где на мили — никого. Пожалуйста… Впервые за семь дней она близка к истерике. — Клэри. От прикосновения матери она дергается, и Джослин поспешно убирает руку. Водитель открывает дверцу автомобиля, помогая Клэри вылезти из внедорожника. Пара крепко сбитых мужчин в форме забирает их багаж. Женщина говорит, что их комнаты уже готовы. И лишь потом она видит своего отца. Приветствие у них получается холодным, таким же, как этот день. Валентин Моргенштерн оказывается внушающим, если не ужас от того, что он может свернуть тебе шею голыми руками, то хотя бы твердую уверенность, что с ним не стоит шутить. И их не объединяет ничего, кроме нескольких хромосом в ДНК. Зато с Джослин ситуация просто в корне другая. И это слишком остро чувствуется после почти арктического и скупого «Кларисса». Нежное и мягкое «Джой», как пощечина. Кларисса — никто. Джой (она же Джослин) — что-то почти возведенное в ранг святынь. — Проходите в дом, — официально, с правильно расставленными акцентами. Так общаются с людьми, которых терпят, не имея другого выхода. — Я скучал по тебе. Очень сильно скучал, — уже мягче. Для кого, кто (не Кларисса) дорог. После этих слов, после того, как Кларисса ковыряется ложкой в ванильном мороженном с дольками апельсина и клубники на подушке из шоколадного бисквита, наблюдая за тем, как мило болтают Валентин и мать, он зовет ее в своей кабинет. Кларисса слишком вымотана, чтобы замечать хоть что-то, кроме того, что над камином висит репродукция Блейка. Он протягивает ей папку с документами. Устало пробегаясь по строчкам, Клэри улавливает только, то, что это заключение, что это «вероятность отцовства 99 процентов». Видимо, у него тоже очень большие сомнения во всем происходящем. Видимо, ей придется всю оставшуюся жизнь (или год до совершеннолетия как минимум) терпеть этот разочарованный взгляд. — Если ты хочешь, мы можем сделать еще один тест уже здесь. Удостовериться. — Не надо. Я верю маме. Маме, которая ни разу не спросила, почему ее дочь выглядит так, будто из нее все соки выжали… — Спокойной ночи, Кларисса. — Спокойной ночи, — чуть помедлив, — Валентин. «Мистер Моргенштерн» слишком официально. А ведь они семья. Пусть только в биологическом смысле этого слова и только на бумаге. Для «отца» слишком холодное поведение. Для «папы» слишком мало точек соприкосновения — мамы явно не достаточно, учитывая, что он хочет себе все ее внимание (и незачем размениваться на почти взрослых дочерей). Из ее окна открывается вид на самшитовый лабиринт. Как и из десяти таких же окон смежных комнат. Холодный дом, пустой. В какой-то момент Кларисса понимает, что наполнить его жизнью не сможет даже мать, а уж если кто и умеет оставить везде (не)навязчивые знаки пребывания, так это она. Клэри прислуга в доме претит. Будто люди настолько ленивы, что не могут сами постирать свою одежду, убрать в комнате, заправить постель или приготовить завтрак. Хотя она понимает, что представить Валентина убирающим пыль со шкафчиков просто невозможно даже ей, с ее бурной фантазией. Но вопрос о том, зачем человеку дом, где могут жить двадцать семей одновременно, все еще остается открытым. Огромная клетка — не больше. Дом ей тоже претит. Казалось бы — вокруг гектары земли, в доме больше двух десятков комнат да один лабиринт, занимающий собой квадратный километр, чего стоит! Ты там и год бродить можешь, но так и не найдешь выхода. Но оно все такое чужое и далекое, что Кларисса впадает в хандру за считанные часы, хотя (вроде как) осень уже прошла, а до ранней весны слишком далеко. Ничего, ей главное сейчас пережить зиму разочарованных взглядов и временной глухоты\слепоты матери. Хотя, она же замуж выходит. Снова. Ей (вроде как) простительно?.. А еще говорят, что дважды в одну реку не войдешь. Это явно не о…