cantpretend

У Чонгука навесной потолок - звезды, которые, когда он хрупкий очень и слабый, почти как настоящие. И светятся. Когда он вытаскивает Юнги из его пыльной душной квартиры, тот щурится от солнечных лучей, морщится, будто недовольный очень. И словно из дома не выходил минимум неделю. А Чонгук довольно улыбается, потому что Юнги ворчит, а потом смягчается. Чону хочется свои ледяные ладони засунуть в чужие карманы, сидеть с Юнги где-нибудь, чтобы солнце зимнее светило в лицо и отвлекало ужасно. Конечно, Юнги бы не оценил - оттолкнул бы Чонгука, как всегда, как всегда, нахмурился, хотя Чонгук знает, что Юнги куда мягче, чем пытается казаться. Намного - Чонгук видит, как Юнги смотрит на вещи, которые любит. Как в глазах Мина появляется тепло. Сам Чонгук так не умеет, в нем если тепло и появляется к кому-нибудь, то сразу это видно - ему хочется и за руки держаться, и обниматься, и приставать, и чтобы кто-нибудь делал вид, что он важный очень. Юнги так не делает, конечно. Только иногда, когда Чонгук засыпает у него на жестком диване, когда он весь какой-то хрупкий совсем, кутающийся в плед, замерзший, маленький, тогда Юнги касается его волос аккуратно и смотрит. Смотрит - конечно, Чонгук не узнает никогда,- и все тепло его наружу только тогда, когда Чон такой. Чонгуку интересно все громкое и безумное. У него у самого громкий смех и вечная готовность на все самое сумасшедшее. Исключение - Юнги. Он живет недалеко, но чувство такое, что на другом конце города. У Чонгука всегда светло и людно, у Юнги - тусклые фонари и едва слышные редкие фейерверки. Но Юнги свою квартиру любит, она тихая, но просторная. На самом деле, между ним и Чонгуком - миллионы лет, они разные настолько, что Юнги иногда немного грустно от этого становится. Чон звонит ему иногда после десяти, замерзший, уставший за день, говорит, что домой совсем не хочется. Ему почти никуда не хочется в такие вечера - дома скучно, у Юнги тепло, но подолгу тоже не хочется оставаться. Но ему вообще нигде не хочется задерживаться, сидеть на месте долго. Даже если там Юнги, и то, как смешно он морщится, если к нему на плечо положить голову, если сесть близко очень, если коснуться волос. А волосы у Юнги - блеклые, розовые рассветы. Зато Чонгук очень любит у Юнги оставаться на ночь. Чонгук таскает его по большим паркам, по кафе с кондиционерами, по кинотеатрам, пахнущим попкорном, по улицам, освещенным ярко-ярко и празднично. Юнги думает, что такими темпами забудет скоро, как прятаться. Чонгук иногда улыбается, будто читая чужие мысли, бросает: - Когда-нибудь тебе надоест. Ну, знаешь, прятаться. Юнги смотрит на то, как Чонгук ежится в своем болотном свитере, как на волосах у него тает снег, как он улыбается ярко-ярко, как делает вид, что знает Юнги лучше, чем кто-либо. Юнги, Юнги, Юнги - Чонгук пишет ему ночью, сообщает, что такими темпами тоже забудет кое-что важное - что такое сон в принципе, намекая на чужой неудобный, но родной диван. Юнги упрямится, напоминает, что его дом - только его, у Чонгука есть либо свой собственный, либо когда-нибудь он найдет его обязательно. Чон улыбается, соглашается, все равно добивается приглашения Юнги. От Чонгука пахнет морозом, он холодный, как и всегда, говорит, что ему хочется, чтобы Юнги смотрел на него по-особенному. Мин улыбается грустно, устало, прячет в себе тепло все для спящего Чонгука, только его любить не страшно. Днем он слишком громкий, вездесущий, понимающий - все слишком. Юнги не умеет любить Чонгука при дневном свете, не умеет, когда он нуждается в этом больше всего, не умеет, когда знает, что должен - в конце концов, днем он умеет только прятаться.