cantpretend

они встречаются в киото в семь тридцать пять. здесь только восходит солнце, все вокруг утреннее, рассветное, ленивое. тэхен смотрит на розовые облака, другие - на пыльную дорогу перед собой. на хосоке белая футболка, от него пахнет свежим дождем, самой приятной летней прохладой, лимонадами в жаркий день. тэхен не может о таком молчать, он хосоку говорит, что внутри у него солнечные лучи сплетаются в причудливые узоры, а чон на это только привычно отмахивается. и слабо, едва заметно улыбается уголками губ. хосок немного сутулится и опускает голову, когда задумывается - все равно умудряется чаще спотыкаться, чем тэхен, заглядывающийся на все на свете. иногда младший смотрит на него так долго, что болят глаза - немного совсем. хосок кажется хрупким, на запястье у него тонкие коричневые браслеты. тэхену хосок нравится, даже когда он хмурится, когда раздражается. еще иногда тэхен идет немного позади, чтоб за хосокову футболку цепляться можно было бы в толпе. и все толкаются, и злятся немного на то, что тэхен такой медленный и влюбленный, а щеки хосока покрываются совсем уж очаровательным румянцем. все вокруг торопливые, нетерпеливые, вечно куда-то спешащие, а тэхену бы щекой прижаться к чужой спине и постоять так, пока солнце не сядет. время остановится тогда - ким знает, но когда он говорит хосоку, что иногда - редко совсем - когда тэхен его касается, оно замирает, чон никогда не верит. у хосока красивые блестящие волосы, тэхену бы их коснуться, провести ладонью, потянуть несильно за пряди. ким тянется - он и не замечает, все это само, всегда само. он и молчать не умеет, и бездействовать, и идти против себя. хосок ощутимо и резко бьет его по рукам, от першащей в горле обиды в глазах напротив он отмахивается. он особенного в себе ничего не видит, это для тэхена он все еще будто собирает в себе и солнечные лучи все, и утра, когда влюбленные вспоминают о нежности, и поцелуи лениво-тягучие. что-то большое - огромное настолько, что тэхен, если и кричит, то шепотом, чтобы хосок не пугался и не прятался,- и очень красивое. тэхен вечно открывает рот, чтобы это большое вслух произнести, чтобы этим в хосока кинуть со всей дури и обиды, накопленной годами и болящей, а тот на него только шикает. у хосока красивые очки, оправа - чистое золото, на солнце переливается всеми оттенками золотого, что ему известны. каштановые волосы хосока режут тэхену глаза. он все еще не может их коснуться. тэхен любит киото немного больше, чем токио. (и хосока немного больше, чем других таких же рассветных ярких мальчиков, которые за любовь бьют его по рукам, которые в себе укрывают то ли солнце, то ли глухие ночи без звезд). от тэхена сейчас наверное пахнет метро и пылью города. и выхлопными газами, и мокрыми после дождей улицами. он, конечно, не знает о том, какие красивые и потрясающе живые у него глаза, и как хосок как-то уменьшается сразу, карманным делается и даже каким-то глупым, пугливым совсем, когда в глаза эти смотрит. у тэхена на щеке пластырь со звездами, хосок дышит пылью, и газами, и августовскими ливнями, и любовью своей. о которой всегда с заглавными буквами, о которой всегда тихо, о которой всегда, всегда лучше молчать. которую он когда-нибудь надеется проглотить и забыть, как тэхен обиды, как сам хосок чувство вины. в киото обещают дожди к среде, а они начинаются раньше. у тэхена смешной желтый дождевик, яркий-яркий. хосок несет джинсовку в руках. у тэхена мокнет челка, в волосах ветры чужого города, потому что в токио остается его теплота, которая хосоку. и если бы тот только учился поднимать глаза вовремя, позволил бы сцеловывать все солнечное с губ, и громко-громко говорить о любви, то все бы было куда проще, наверное. (хосок бледнее обычного, тэхену бы коснуться лба мягко очень и ласково, и разгладить морщинку, и все беспокойство чтоб исчезло. тэхену бы целовать хосока в щеки - по-детски, смущенно очень, и по-настоящему - смотри, я люблю тебя, я все еще тебя люблю). хосоку не надо поцелуев, касаний и любви - она большая и грустная. из киото хосок возвращается, когда уже темнеет - резко, рано, красиво, огни города все зажигаются. тэхен провожает его, говорит, что в киото все цветет куда раньше, чем в токио. хосок не верит - чон привычно, привычно не верит не единому тэхеновому слову. тэхен смешной в своем дождевике, красивый. хосок уже отворачивается, прощаясь, а тэхен - глупый, невозможный тэхен, который все равно никого не слушает,- касается его влажных волос и говорит, что хосок может и не звонить, когда доберется. (он знает, что все в порядке будет). в поезде у хосока кончается зарядка. киото уже далеко настолько, насколько далеки они с тэхеном, и волосы высыхают. только футболка все еще мокрая, если коснуться ее на спине, ниже лопаток, то там все еще чувствуется, наверное, тепло тэхеновых пальцев. любви младшего хватит и на токио, и на киото - и на маленького-маленького хосока, только вот (кому любовь эта нужна). хосок некстати вспоминает чужие влажные глаза, и то, какие теплые-теплые у тэхена пальцы, какие мягкие прикосновения, какие трогательные и настоящие улыбки. вечером в глазах напротив отражаются огни города, и все прохожие, которые видят чужую потрясающую улыбку, не могут не улыбнуться ему в ответ.