cantpretend

Юнги снится Барселона с фотокарточек. Солнечная, ослепительно красивая, и пахнет морем и вечным летом. А потом в дверь звонит Намджун. Оказывается, когда Юнги только меняет вино на абрисоковый сок, Намджун приезжает из Испании. Счастливый, смуглый, с яркой улыбкой. Солнце чужой страны путается в его волосах. Фотографии моря и пальм он распечатывает - есть и полароидные, даты уже точно сказать нельзя, но везде он своим едва разборчивым почерком выводит 'спэйн', чтобы не забыть никогда и этого. У Намджуна на мелочи память, как у золотых рыбок, и эти фотографии вполне могут оказаться вместе с фотографиями других пальм. Юнги лохматый и очень домашний, когда Намджун обнимает его так, словно они не виделись сто лет. Обнимает бережно, аккуратно, прикрывает глаза и облегченно выдыхает, упорно не чувствуя, как руки Юнги дрожат, когда тот касается его затылка и ласково гладит по волосам. У Юнги персиковые волосы, улыбка сонная и радостная, а вместо сигарет в пачке теперь гладкие блестящие камушки, которые Намджун ему привозит с пляжа. Намджун говорит об Испании с любовью - ласково перекатывает названия чужих городов на языке, смакует, и тепла его слов хватает на всю маленькую комнату Юнги. А та ведь вся в сквозняках. От Намджуна пахнет солнечной Испанией, морем, он не задержится надолго, но время после обеда, видимо, жалеет Юнги с его дрожащими руками, немного для них все же замедляется. Чтобы Намджун стукнул себя по лбу и вспомнил про печенье, вафли и про камушки вместо сигарет. Конечно, после он обязательно забудет, как от Юнги пахло абрикосовым соком вместо вина. И как дрожал его голос тоже, когда темнело, а он знал - видел это в том, как виновато Намджун улыбается, как часто поглядывает на настенные дурацкие часы, - что тот скоро уйдет. Намджун говорит, что в Барселоне нечем дышать. Душно, жарко, но Юнги видит его - счастливого, запыхавшегося и невозможно далекого в этих своих чужих странах, - так отчетливо. Закрывает глаза, а там Намджун с мокрой челкой, блестящими глазами и разбитым экраном айфона. Юнги не находит в себе сил любить даже самые теплые эти страны, пока они с Намджуном их только разделяют. - В Испании все цвело розовым, - говорит Намджун, мечтательно прикрывая глаза. - И дни были оранжево-солнечными. Было так красиво, Юнги, так красиво. Улыбка Юнги на это выходит усталой. От Намджуна пахнет дальней дорогой, длительными перелетами, у него тесно от солнца в груди. У них могли бы быть замечательные воскресные завтраки, и Намджун мог бы желать Юнги хриплое 'доброе утро' на многих языках мира. Когда Юнги знает, что Намджун вот-вот уйдет, кофе делается для него совсем невкусным, а голос Намджуна - дрожащим и предательским, и ему даже хочется поскорее попрощаться. Потому что растягивать прощания - дело гиблое, бесполезное настолько, что в глазах щиплет от обиды. Намджун не останется - у него есть возможность видеть весь мир, а Юнги все еще видит во снах все страны, в которых тот еще не успел побывать, и всегда вздрагивает, когда тишину его квартиры разрезает звонок в дверь. Когда Намджун выбирает мир вместо Юнги, на часах девять тридцать пять. Улыбка у него неловкая, но все еще невозможно теплая. У Юнги не остается обиды, когда он первый тянется, чтобы обнять младшего. Юнги за Намджуна придумывает тысячу способов тому остаться - и каждый мелкий и неважный настолько, насколько огромны и прекрасны страны, в которых Намджун пока еще не был. Жизнь Намджуна кипит - тепло стран, кажется, остается в нем навсегда. Сплетается золотыми солнечными нитями. Юнги надеется, что голос его не дрожит, когда он желает младшему 'хорошей дороги', и после тот снова тянется за объятием. Барселона остается солнцем в чужих выгоревших прядях волос. От Намджуна пахнет теплом, которое хочется оставлять в комнате вместо тепла батарей. - Увидимся, - говорит Намджун. Его теплая улыбка остается у Юнги в памяти. (у самого юнги прощальные улыбки всегда такие грустные - намджун закрывает на них глаза, как закрывает их на дрожащие ладони, в темноте чужого коридора). Юнги засыпает в десять, и снятся ему китайские фонарики.